Фотография не раскрывает тайн, но показывает что-то реальное – они жили в деревне, за спиной невозделанное поле, забор какого-то участка, – и в то же время это выдуманный рассказ. Характер фотографу удалось поймать: окруженный девочками, он не отдает предпочтения какой-то одной из них, он смотрит в объектив и сжимает ногами мяч, симпатичный мальчишка, который не может определиться в своих предпочтениях, все к нему пристают, а он смеется, готовый вскочить и побежать играть. Сорванец, но с мальчишками не водится. Таким она представляет себе своего отца. Что стало со всеми этими девочками?
Альма сохранила фотографию в жестяной коробке, где держит иностранные монеты, подаренные тайком бабушкой с дедушкой, надежно запрятанной за столом в ее комнате, где оказывается также искромсанная на лоскутки одежда. Отец никогда не подавал виду, что заметил исчезновение фотографии, так что Альма не решилась расспрашивать его об этом мире, который все же существовал.
Хватит думать о прошлом, сказали бы ей в один голос родители. Не нужно смотреть назад, чтобы понять, кто ты, повторял ей отец во время их поездок на остров, ты можешь стать тем, кем хочешь. По его настойчивости она поняла, насколько ему самому не хватало такой возможности, но не знала, сколько труда – и боли тоже – ему стоило защитить ее от генетической информации, которую он так боялся ей передать, – если посмотришь назад, увидишь только ненависть, говорил он, все остальное стерто.
Впоследствии она вспомнит эти разговоры, когда в Белграде люди, которых она встречала, хотели знать «кто ты на самом деле?», распространились переписи населения и на документах для подачи в университет появился вопрос про национальность. Корни одержали верх над деревом.
Зачем же тогда отец затащил ее назад на аркане наследства, которое к тому же связывает ее с Вили? Она часто задавалась вопросом в последние годы, знал ли он, почему она уехала, а несколько раз, когда она звонила ему поздно вечером из столицы, у нее был соблазн рассказать ему всю историю, но потом она представляла себе, как он склонился над шахматной доской или над пасьянсом или читает Кафку и Солженицына, которых знает наизусть, и Вили по-прежнему между ними не упоминался. Конечно, она не могла сказать своему отцу, что ночью, когда она засыпала в чьей-то постели там, в столице, Вили возвращался к ней: воскрешенный в памяти, как призрак, который спасал ее от чуждости и одиночества этих постелей, где пусть ее даже и любили, но она-то знала, что взаимопонимание и даже общие тайны важнее любви.
15 сентября того года, когда соседняя республика отделилась без особых потерь (и без прохода югославской армии по территории города, единомышленники Лучо победили, и город – символ габсбургского мифа – не подвергся нашествию славянских варваров), ее отец возвращается домой. Он приезжает в тот час, когда бледная заря поднимается над карстовыми холмами, стучит в дверь, так как оставил ключи в кармане пиджака, забытого на спинке стула в каком-нибудь баре, открытом до поздней ночи, или на комоде в прихожей неизвестно какой квартиры с задернутыми шторами и цветами, которые вянут на столе, – думает его жена в приступе ревности. Но когда она его видит перед собой в темной прихожей, а потом на кухне, где он плюхается за обеденный стол, закрыв лицо руками, она понимает, что сейчас не время для сцен или подозрений, догадывается, что не стоит требовать объяснений, поскольку что-то ужасное заставляет его вцепиться ногтями в грязные волосы.
Он не сбежал ни из какого ночного бара или из постели со скомканными простынями и бокалами вина на тумбочке. От его одежды исходит тошнотворный запах, а под ногтями черная грязь.
Он прятался два дня и две ночи в подвале родителей своего друга на сербско-хорватской границе, не выходя даже помочиться или увидеть небо, потом за ним приехал парень со старым пистолетом времен Второй мировой войны и велел ему пошевеливаться.
– Я покажу тебе дорогу, – говорит он ему. – Нет, нет времени на сборы. Какого черта тебе приспичило пробраться сюда именно сейчас? Я знаю, кто ты, ты человек со связями на высшем уровне, – говорит он, но без осуждения, а просто констатируя досадный факт. – Ты же знал, что здесь готовят ад, эти мясники.
Отец все взвесил, о нем можно не беспокоиться.
– Пошли, нам пора, – торопит его парень. – Нужно идти по тропинке через кукурузные поля, танки выше, над нами. Ты знаешь, что здесь холмистая местность? Ты здесь ориентируешься? Хорошо. Я могу тебя проводить только чуть-чуть; если нас остановят, не хочу, чтобы подумали, что я собирался сбежать.
Отец смотрит на пистолет, засунутый за пояс, и думает, что этому парню следовало бы бежать.
– У нас всего полчаса, – настаивает он с ответственностью тех, кто спасает человеческие жизни, и знает, что эта жизнь может быть последней. – Сейчас передышка. На полчаса они прекращают стрелять. Но тебе надо пошевеливаться.
И отец спешит. Берет сигареты и зажигалку, перочинный ножик Opinel.
