– Я не могу пойти с тобой, не хочу, чтобы подумали, что я сбегаю, – повторяет парень. – Я провожу тебя только до кукурузного поля. Потом будешь сам выбираться.
Так он и делает. Как только парень уходит, точно в том месте, где говорил, пожав руку и пожелав удачи отцу, который убегает, тогда как следовало бы желать удачи только для себя, молить об удаче, ведь он-то остается, а город приговорен и потерян, продан, но еще этого не знает и готовится сражаться и защищаться – героически, сказали бы некоторые. Вот только героическая смерть – это насмешка над теми, кто умирает, и красота в ней только для тех, кому удалось избежать смерти. И так отец пожимает руку этому парнишке, которому не больше двадцати, поворачивается к нему спиной и пускается бежать со всех ног. Он мчится по полям, легкие взрываются, голова в огне, ноги двигаются сами по себе. Страх затравленного зверя. Боже мой, Боже мой. Впервые в своей жизни он взывает к Богу. Древнему Богу из песен его детства, такого далекого и незнакомого. Боже мой, что мы делаем.
На дороге его ждет машина с молодым человеком и девушкой, которые тоже убегают. Он призывного возраста, зато с договором на работу на побережье, у нее есть триста немецких марок, которые бабушка сунула ей в мешочек лаванды и зашила в лифчик перед тем, как поцеловать в лоб и вытолкнуть из дома. Бабушка! Не волнуйся, я остаюсь присматривать за животными, а когда приедешь следующей весной, будут свежие яички к завтраку. Она плачет, но юноша уже ждет там, снаружи, он обнимает девушку и поверх ее плеча кивает старухе, обещает ей спасти внучку, конец света в обмен на спасение. Увези-ее-отсюда. Он кивает, и ему хочется плакать, глядя на эту старуху на пороге, которая улыбается, чтобы придать ему смелости, слезы подступают к горлу, но он отгоняет их, сейчас не время.
Они украли бензин из машины скорой помощи, потому что неотложка больше не работает, бомбардировки не прекращаются. Как только они выезжают из города на автостраду, над их головой пролетает МиГ, так низко, что они видят каску и голову пилота. Истребитель летит за ними некоторое время, и они думают: нам конец. Но вскоре тот набирает высоту, меняет курс, и они могут дальше ехать своей дорогой. Живые благодаря доброй воле пилота, то ли он нарушил приказ, то ли ему стало скучно, то ли его вызвали в другое место: выживание – это случайность, у которой множество видов, но это не делает его более вероятным.
Они приезжают в первую деревню, вcего в двадцати километрах от города, который покинули. Даже не двадцати, а восемнадцати. Видят людей, которые едят мороженое, гуляют в парках, детские коляски. И в этот момент до них доходит.
– Они как овечки на заклание, – это первая фраза, которую отцу Альмы удается из себя выдавить, хриплым голосом, у обеденного стола в ту ночь. Все сгрудились вокруг него, выскочив из кроватей, Альма и Вили сидят в пижамах, скрестив руки на груди в попытке удержать тепло постели, мать стоит в обескураживающей ночной рубашке, под которой виднеется голое тело.
– Они овечки на заклание, – повторяет он.
Никому не приходит в голову подогреть что-нибудь горячее. Вили качается на стуле.
– Они решили, что все должны умереть. Никто не убегает, даже дети. Это инсценировка. – Он говорит отрывистыми фразами. – Они позвали международных журналистов, чтобы те показали все. Они не дают им оружие. Их оставляют на верную смерть, всех. Как овечек. Чтобы были сюжеты, чтобы были заголовки в газетах.
От его слов в комнате становится еще холоднее. Когда отец отрывает руки от лица и поднимает на них глаза, на Вили, Альму и ее мать, они все видят в его взгляде надрыв, что-то такое, что он не может выразить словами. Его давит потребность высказаться, но отчаяние сковывает фразы, он не знает, с чего начать. Он, маг речей, который умел сделать бессмертными и вписать в историю выступления без начала и конца маршала в белых перчатках.
– Они забирают людей из больниц и убивают ударом лопаты по голове, – говорит он. – Они не хотят, чтобы люди уезжали, потому что, если все убегут, кто же тогда умрет?
Ничего не понятно из его речей, как ничего не будет ясно и впоследствии, несмотря на эксклюзивные материалы и фотографии военных корреспондентов.
В то утро на рассвете в доме на Карсте Альма понимает совсем немного об осаде Вуковара. То, что позже будет вспоминаться как первый обман этой безумной войны, когда стороны постоянно менялись местами, где одни проворачивали свои делишки на границе, продавая врагам оружие, а другие оставляли весь город умирать, чтобы международное сообщество встало на их сторону, тогда как международное сообщество просто поворачивается спиной, чтобы не увидеть собственное отражение в сердце Европы, где готовится новый геноцид (и в этот раз тоже будут спорить о терминах в Гааге, как когда-то в Нюрнберге).
