Она вздохнула:
– Кресты на кладбище, мурал с окровавленной женщиной, разбомбленная водонапорная башня, свеча и флаг с шахматной клеткой и гербом… ты знаешь, что он очень похож на герб усташей? – все в мягком свете заката. Потрясающий новый Вуковар.
Он молчал, давая ей время. Хотел, чтобы она дошла до сути, и Альма сдалась.
– Поют четверо мужчин с бритыми головами, ты видел, когда фокус на ноги, что они все в желтых тимберлендах? Черные толстовки с капюшоном, черные очки.
– И что это значит?
– Это результат войны и того мира. Вот такой город-мученик.
– И это как-то связано с сегодняшним конфликтом?
Она пристально посмотрела на него, будто пытаясь понять, можно ли ему доверять или он над ней подшучивает, а потом кивнула:
– Но я не знаю как. Я знаю об этом слишком мало.
– Почему бы тебе не поехать посмотреть? – попробовал он снова, понизив голос, чтобы его слова не прозвучали слишком навязчиво, учитывая, что это не первая попытка.
Она повернулась на стуле к экрану и снова открыла макет статьи, которую надо сдать. Возведенная стена оказалась бесполезной, Вуковар снова завладел ее мыслями.
Теперь, когда шантаж отца по поводу наследства заставил ее вернуться в город, пока она все откладывает и откладывает встречу с Вили, Альма задается вопросом: что случилось бы, если бы в то утро в доме на Карсте она хоть что-нибудь сказала, если бы предугадала, к чему все идет, смогла облечь в слова страх и чувство вины, завладевшие кухней. Если бы она только сумела найти нужные слова. Но тогда, на рассвете, когда их вытащили из кровати, Альма не особо заботилась о том, чтобы понять отчаяние своего отца или злость Вили, пока те спорили; ей представлялось, как оно будет, если она крикнет Вили: «Перестань!» Как обнимет за плечи отца или встанет и положит руку на взмокшую спину Вили, глядя на взрослых с вызовом: они больше не дети, чтобы их пичкать лекциями про свободу и границы, нет уже одной-единственной правды. Но Альма в то утро боялась за себя. Если бы она нашла в себе смелость встать из-за стола, подать голос, если бы смогла посмотреть в глаза одному из двоих мужчин в комнате, решив на чьей она стороне. А она точно знала в то утро, что если бы встала на сторону Вили, то перешла бы черту. Необратимо. Держаться за доводы Вили против своего отца, стать взрослой – она не была уверена, что этого хочет. Так что она осталась сидеть, уцепившись ногами за ножки стула, наступил рассвет, и их жизни пошли так, как пошли.
Отец с той ночи больше не уезжал, перестал рассказывать истории и вести с ней споры о политике: он проводил время в саду, играл в шахматы и даже помогал матери с розами. Поначалу Альма пыталась рассказывать безобидные истории о работе в редакции, обходя стороной новости, читала ему вслух отрывки из романов, звала прогуляться в лесу за домом, а весной понырять на пляже Аусония. Порой он как будто оживал от таких приглашений, улыбался, заставлял себя надеть ботинки или вытащить из ящика плавки, но потом снова валился на диван; в глазах мечутся призраки, и они полны боли, которую он не мог с ними разделить.
Репортер в эти месяцы не показывался, в редакции поговаривали, что он в Белграде, у него появились нужные связи в кругу новых политических шишек; болтали, что он влюбился в актрису национального театра. Альма избегала Лучо: тот только и говорил, что о деньгах:
– Война – это очень выгодное дельце, если держать ухо востро.
Когда он произносил подобные фразы, в его глазах появлялся такой же блеск, как в детстве, когда он подговаривал малышей поохотиться за кошками в подвале: эта детская жестокость, порожденная стыдом и разочарованием, никуда не делась, а только преобразовалась, стала более коварной и являлась залогом его успеха. Альма слушала его молча, попивая спритц в одном из центральных баров, куда ходили такие, как он. Фашисты, как сказал бы ее отец. Но сама она уже не знала, как что называть. Она скучала по Вили.
Она пыталась делать вид, будто его вообще никогда не существовало. Но повсюду только и говорили о том, что происходит
