Возвращение в Триест полностью

– Нет, schatzi, ты должна понять людей, понять, кто они, откуда, как оказались внутри этого ада, иначе ты тоже поверишь в истории, созданные кем-то другим, – говорит дед, и Альма думает, уж не имеет ли он в виду ее отца, своего зятя без прошлого, который изобретает Историю. – У нас тут читают массу чепухи, ты даже представить себе не можешь! Возьми паузу, не торопись.

– Но я должна рассказывать, что происходит!

– Помни, что политики, которые заварили эту кашу, делали именно так, они заглянули в прошлое и реконструировали его так, как им было нужно. Тот, кто контролирует прошлое, может контролировать и настоящее.

– Дедушка, но что же случится завтра? И потом?

– О, об этом не стоит тревожиться, – говорит он, и потом его голос на секунду исчезает.

– Дедушка? – Она слышит его тяжелое дыхание.

– Случится то, что случается веками. Мужчины, которые выживут, закроются дома, чтобы их не узнали, женщины останутся без работы, уголовники и чужестранцы сколотят состояние, возрастет уровень домашнего насилия, количество суицидов, разводов, дети так и будут писаться в кровать. А потом они задумаются: как мы можем жить рядом с теми, кто убил моего мужа, брата, сына?

Альма слушает, как ее дед наводит порядок в реальности: его слова, спокойный голос действуют как транквилизатор в эти времена и в этом городе, где все на нервах.

– Дедушка, что я тут делаю? – спрашивает она его, чувствуя, как слезы снова подступают к горлу. Нет никого, кто приложил бы ладонь к ее лбу, принес стакан воды, приготовил бы для нее что-то вкусное.

– Продолжай делать то, что делаешь. Пиши о том, что понимаешь, дай людям историю.

– Папа говорит, что все беды от Истории. Что все одержимы Историей, дедушка, костями поверженного государя, реликвиями… И войны начинают из-за этого.

– Schatzi, не верь в такие вещи. Они ведут войну, потому что годами им не разрешали вспоминать своих покойников, годами велась война с памятью, а если расти без корней, достаточно дуновения ветерка, чтобы качнуть тебя в нужную сторону. Кто угодно может взять твою память, и манипулировать ею, и заставить тебя поверить во что хочет.

– Ты считаешь, что я тоже без корней?

Дед задумывается.

– Нет, не думаю, ты не без корней, ты просто должна найти свое место, где пустить корни.

Альма не уверена, что пустить корни – это хорошая идея и что она подходит для нее: ей передалась от отца аллергия к пусканию корней, он настроил ее против риторики, которая осуждает кочевой образ жизни, научил ее, что движение лучше стабильности, но теперь она не может не прислушиваться и к словами деда, ей нужно уцепиться за его авторитетную уверенность.

– Schatzi, послушай, а теперь скажи мне одну вещь, – снова говорит он, и Альме кажется, что волны его голоса воплощаются в лице ее деда, в спокойных глазах и чуть скривившихся в ироничной улыбке губах, в его животе, выступающем под тирольской курткой, в его больших руках, как у альпийского егеря, которые сжимают ее, чтобы обхватить целиком. – Зачем ты приехала? Почему именно туда?

Впервые этот вопрос материализуется отдельно от нее. Она всегда говорила себе, что из-за Вили, но это поспешный ответ, в суете отъезда. Она смотрит на свои ботинки у входной двери, готовые уйти прочь, и чувствует, как ее губы сквозь слезы растягиваются в непроизвольной улыбке:

– Потому что я сумасшедшая, дедушка. Total verrückt! – говорит она и смеется. И слышит, как на том конце провода ее габсбургский дедушка, страж порядка и хорошего вкуса, тоже хохочет. И пусть это не самый откровенный ответ, пусть Альма знает, что приехала сюда из-за Вили, а еще из-за таких слов, как Воеводино, и из-за старых цыганских песен, сейчас не время говорить об этом вслух.

Они смеются вместе, старик в своем красивом доме на холме Сан-Вито и его единственная наследница в квартире блока № 12, в столице четников, пока тьма опускается на дикую Адриатику, на Дунай и Саву, пока по теленовостям рассказывают, что в Женеве ожидается конференция мира, и радио B92 говорит о новых столкновениях, пока коты возвращаются домой со своих вылазок в переулках старого города и у детей мерзнут ноги из-за луж на бульваре Николы Теслы, пока удобство и тепло озаряют вечер в домах на холме Сан-Вито и белградское небо пересекает молния, падающая звезда или далекий взрыв.

Она плохо помнит последние дни в Белграде до того, как нарушилось равновесие между ней и Вили, поддерживаемое взаимным желанием верить в лучшую версию другого, а значит, и самих себя, или, может, только желанием их тел.

По ночам они ходили в бары, где поднимались большие кружки пива за жизнь, за смерть, за кровь нации. Альма задавалась вопросом, откуда эти деньги, на которые Вили покупает ей выпить. Она никогда не брала его с собой на подпольные сборища университетских студентов: сначала ей было неловко, а потом она сочла, что привести Вили туда, где ведутся запрещенные разговоры, может быть для них опасно, в конце концов он один из тех, кто ходит в отель «Югославия».