Пространство между ними в эти дни сжималось все сильнее, пока не осталось только небо, на которое они могли свободно смотреть вместе. В отличие от соседей по дому, от студентов, от женщин на рынке, Альма не испытывает никаких ограничений. Она может уехать когда угодно, все-таки у нее есть иностранный паспорт и она может убраться отсюда в любой момент, но все равно чувствует, что ей не хватает свободы. Это умалчивание даже в мыслях – с тех пор, как Альма обнаружила фотографии, которые Вили прятал, она старается не смотреть ему в глаза.
Потом война набирает обороты.
Это заметно, хотя настоящие столкновения происходят далеко от города и новости доходят до них порядком обработанные, но кварталы начинают наполняться беженцами с гор, где идут бои, те ищут защиты у родины, во имя которой мужья, братья и отцы готовятся быть убитыми или убивать, пытать соседей по дому или женщин, прежде всего женщин, с особой жестокостью, если это жена одноклассника или друга. Приезжают старики, женщины и дети, слишком юные, чтобы идти воевать, приезжают из Краины, а также из Санджака. Приезжие сильно отличаются от столичных жителей: не говорят по-английски, не читают, никогда не были в театре и не ездили на трамвае, им никогда не были доступны городские удобства, так что они не испытывают сожалений от их отсутствия. У них есть только одно желание: объединиться с большой страной, к которой они принадлежат по праву крови, по крайней мере так им объясняли политики на митингах по случаю религиозных праздников и по телевизору.
Но в столице вновь прибывших принимают не так, как те себе вообразили. Белградцы защищают свой урбанизм, отстаивают свои привилегии, и так назревает конфликт между исконными жителями и пришлыми. Между городом и племенем. Горожане на улице обходят таких беженцев стороной, даже студенты в университете говорят о них с досадой: новоприбывшие получают пособия, им отдается приоритет в очереди на выделение жилья. Так начинается война между сербами и другими сербами, в то время как за пределами города идет война всех против всех, а между заклятыми врагами заключаются выгодные сделки.
Бывают дни, когда непостижимость событий отчетливо материализуется, и Альма это видит. Улицы начинают заполнять вернувшиеся с войны: с ампутированными ногами, оторванными гранатой руками, бесноватыми или вытаращенными глазами, исполненными ужаса; они вздрагивают от скрипа тормозов в трамвае или грохота выпавшего из рук ящика; под покровом ночи приезжают фургоны с солдатами, которых никто не должен видеть. Достаточно на них взглянуть – и становится слишком очевидно, что они готовы пустить себе пулю в лоб после всего того, что видели или делали. Они бы так и поступили, если бы у них не отобрали оружие перед тем, как выслать их за город, в комнатушки деревенских домов их родителей, где можно укрыться за занавесками в цветочек и завесой стыда.
На Врачарском рынке прислушиваются к особенностям речи, пытаясь придержать то немногое, что еще есть, для городских; в университетской столовой ребята садятся подальше от беженцев и шепотом изливают на них всю ненависть, которая достается тем от всего мира.
Альма растерянно бродит по улицам, не в силах чувствовать себя ни хорошо, ни плохо, улицы нового квартала названы в честь социалистических советских героев, а большой торговый центр, который громоздится как огромный черный паук среди габсбургских особняков, пустует, как настоящий советский универмаг, пока не рухнула вся система.
Иногда Альма берет книгу и идет почитать на берегу Дуная, смотрит на лебедей, которые плывут по течению, на собак, которые бегут вдоль набережной, война на время становится далеким вымыслом, еще слишком холодно, чтобы заходить в воду, – она мечтает сесть на паром и оказаться в Румынии. Иногда ходит на тайные собрания, которые кажутся ей такими же, как накануне, как месяц назад, слушает радио B92, пытается собраться с мыслями.
Бывают редкие моменты, когда ей кажется, что быть не на той стороне в истории полезно: она пишет свои статьи, звонит по телефону, делится информацией, слушает выступления на мероприятиях. Но большую часть времени она одна в квартире блока № 12, точно такой же, как остальные в этом доме и других блоках, в комнате, где вещи и обстановка не принадлежат никому из живых: у них с Вили есть только своя одежда, аккуратно убранная в шкаф.
Когда Вили нет дома, Альма роется в карманах куртки, забытой на стуле, перебирает страницы книги, которую он читал, копается среди моющих средств в ванной: она ищет улики или следы, которые помогут ей узнать, куда отправляется Вили, когда пропадает на несколько дней, в какие машины садится, в каких гостиницах спит, где оказываются пленки, которые он вынимает из фотоаппарата.
По утрам она пытается отыскать на рынке яйца, мечтает разжиться хоть половинкой бутылочки оливкового масла, но гиперинфляция разоряет даже черные рынки, из-за санкций теряются иммунитет, дети, дар речи.
