«Может быть, заходил за папиросами, – подумал Виктор Дмитриевич, проклиная себя, что не хватило смелости подойти к Вадиму и открыто поговорить с ним, попросить помощи. – Упустил такую возможность… Ну и сам виноват, дурак!»
Вторую ночь идти на вокзал Виктор Дмитриевич побоялся. Тогда он вспомнил еще об одной возможности провести ночь в тепле и отправился на центральную переговорную станцию междугородного телефона.
Он не мог освободиться от болезненного, постоянно преследующего страха. Ему казалось, что вид его вызывает подозрение у окружающих. Страх, заставлявший ходить с оглядкой, одолел его снова, когда он вошел на переговорную станцию.
В гулком высоком зале – сквозь окошечки в перегородке над барьером – по-домашнему уютно светились лампы у пультов дежурных. Виктор Дмитриевич подумал, что женщины, сидящие за пультами, не знают, как покрепчал мороз, и не ценят того, что всю ночь проведут в тепле, а утром, сменившись, вернутся в свои натопленные комнаты и будут спокойно спать, спать сколько захочется.
В динамиках, подвешенных между диванами, раздавались громкие щелчки, объявлялись вызовы. В кабинах включался свет, оттуда доносились приглушенные голоса. Говорили с Харьковом, Софией, Владивостоком, Москвой. Дела, заботы, семейные новости, поздравления с наступающим новогодним праздником.
Читая, подремывая, прислушиваясь к голосам в кабинах, на диванах сидели люди.
Виктор Дмитриевич испугался, что выглядит здесь подозрительно, – рваные обноски, запах перегара. Особенно беспокоило разбитое лицо. Он с опаской посмотрелся в настольное стекло. Правый глаз затек. Губы распухли. Лучше бы уйти отсюда. Но куда?
Он вышел в вестибюль и задержался около решетки отопления, с наслаждением подставляя руки, грудь, спину под шумно нагнетаемые, упругие потоки горячего воздуха. Но не будешь же стоять здесь век.
С усилием, напрягая ослабшие мускулы, он открыл тяжелую металлическую дверь и опасливо шагнул на улицу.
Ноги сразу же будто приросли к ледяному тротуару. Задирая полы пальто, по ногам больно стегнула начинающаяся поземка. От холода занялось дыхание, колючая дрожь сотрясала измученное и истощенное тело…
Дойдя до арки Главного штаба, за которой морозная ветреная мгла желтовато-серой дымкой закрывала фонари на Дворцовой площади, Виктор Дмитриевич заставил себя вернуться на переговорную станцию. Стараясь не оглядываться, чтобы не привлекать к себе внимания, он быстро пробрался через зал и сел на диванчик в курительной комнате. Счастье, что в кармане оказались папиросы и спички, – легче будет коротать бессонную ночь.
В курительной комнате никого, кроме Виктора Дмитриевича не было. Блаженно ощущая спасительную теплоту, он закурил и стал мечтать, как хорошо было бы лечь сейчас в теплую и чистую постель, вытянуть ноги, расправить немеющие руки и спокойно, ничего не опасаясь, как следует выспаться.
В теплоте он размяк, глаза дремотно слипались, сладко кружилась голова. Но надо было держаться, – уснешь, сразу же приведут милиционера или выгонит сам дежурный, и тогда – снова морозная улица, ветер, ночь, неизвестность.
Прикуривая папиросу от папиросы, Виктор Дмитриевич почувствовал, что колени его мелко дрожат, и он не может справиться с этим, не в состоянии остановить дрожь. Не понимая – то ли это еще не прошел озноб, то ли это просто нервы, – он несколько раз пробовал переменить положение ног, закидывал ногу на ногу, составлял их вместе, тесно и сильно сжимал колени,но ничего не помогало, дрожь не унималась.
Вдруг он разобрал за дверью голос Аси. Она разговаривала с мужчиной. Виктор Дмитриевич так ясно слышал их голоса, что даже отчетливо представил себе Асю в ее синей шубе с котиковым воротником.
Она продолжала нетерпеливо говорить покашливающему с мороза мужчине – должно быть, милиционеру, со строгим лицом, невысокому, в коричневых вязаных перчатках. Вот она вынимает сейчас из муфты темный платочек, вытирает им заиндевевшие брови и нервно говорит:
– Он здесь скрывается. Вчера ночевал на вокзале, а сейчас пришел сюда… Почему до сих пор не выселят его из города? Болтается без всякого дела, превратился в босяка…
Затравленно озираясь, Виктор Дмитриевич вскочил, на цыпочках подкрался к двери. Приложив ухо, услышал голос Аси еще громче и яснее:
– Он может стать бандитом. Украл мои вещи, украдет еще чьи-нибудь. Сегодня порвал струны на чужой скрипке…
Подняв голову, Виктор Дмитриевич затаился… Сейчас распахнется дверь и ворвется милиционер.
«Не галлюцинации ли?»
Проверяя свои подозрения, он снова прислушался. Надо как-то выскочить отсюда.
Он прошел в соседнюю с курительной комнату – туалет, и, задерживая дыхание, остановился. Голос Аси звучал тише, из отдаления, но слова разбирались по-прежнему четко. Опять покашливая в кулак, милиционер ответил Асе:
– Хорошо, сейчас я пойду туда.
Виктором Дмитриевичем овладел страх. Не было больше никаких других чувств. Руки судорожно скрючило, как парализованные. Ноги не слушались. Он напряженно соображал:
«Что же делать?.. Лучше было остаться на улице… Надо, надо как-то выскочить отсюда».
