Заглушая толкающий к смерти голос, запели вдруг скрипки. Аллегро, аллегро… Скрипки поют весело, радостно, быстро.
Из-за туч, разорванных ветром, брызнуло яркое, живое солнце. Сквозь квадратные слуховые окна хлынул на чердак слепящий свет… Ася так любила солнце…
Все спуталось – музыка, солнце, Ася, жизнь, смерть.
Расслабленный, ослепленный, ничего не сознавая, он взобрался на ящик. Страшно, как утром в магазине, тянуло вниз. Казалось, отяжелевшее тело срывается, стремительно летит, неудержимо падает, падает в черную пропасть…
Все быстрей и быстрей. Глубже и глубже…
Какой-то новый, испуганный голос крикнул ему:
– Стой!
Но он просунул голову в петлю.
Перехватило дыхание. Ощущение неудержимого падения нарастало. Быстрей и быстрей, глубже и глубже. Куда-то в темноту. В засасывающий, поглощающий мрак…
Вот уже и не видно солнца.
Он набрался сил оттолкнуть ногами ящик и тяжело повис, ничего больше не видя, не слыша, не чувствуя…
– Быстрей, быстрей, товарищ старшина! Какой-то человек без шапки вбежал сейчас в парадную. Или жулик, или сумасшедший, не иначе. Я начал следить за ним, как только он в нашем переулке показался…
Старшина Костромцов вместе с дворником кинулся в парадную. Никого не встречая, добежал до верхнего этажа, взобрался по пожарной лестнице на чердак. Увидев мужчину без шапки, лезущего в петлю, крикнул ему:
– Стой!..
Но мужчина не обернулся. Дрогнув вытянувшимися ногами, он тяжело повис.
Раскрыв на бегу раскладной нож, Костромцов в несколько прыжков оказался в другом конце чердака. Забравшись на ящик и поддерживая одной рукой туловище самоубийцы, чтобы он не разбился при падении, Костромцов тотчас перерезал веревку и снял петлю. Сделал ему искусственное дыхание, энергично растер грудь.
Самоубийца был еще жив. Сначала он приоткрыл один глаз, потом другой и истерически засмеялся. Приземистый, сильный Костромцов, приподняв его, подхватил под мышки и, подталкивая сзади грудью, спустил с чердака, вывел на улицу. Остановив проходившую мимо порожнюю грузовую машину, он привез самоубийцу в отделение.
Выслушав доклад старшины, капитан Батурин забрал у Костромцова документы доставленного, приказал ввести его.
Войдя в комнату и встретившись глазами с дежурным, Виктор Дмитриевич просунул правую руку в вырез рубашки и, царапая ногтями грудь, сдавленно закричал:
– Я пропил Асины платья! Убивайте меня, только скорее! – Он закашлялся и умолк. Отняв руку от груди, полез пальцами в рот, усиленно стараясь вытащить что-то из-за щеки. Присел на корточки и начал быстро-быстро перебирать руками, словно вытягивая изо рта невидимую бесконечную нить.
Костромцов попробовал отвести его руки. Не поднимаясь Виктор Дмитриевич повернул голову, раздосадованно глянул на старшину:
– Ну зачем вы оборвали? А теперь снова надо искать конец. У меня полный желудок волоса. – Он опять пошарил пальцами за щекой и, как будто поймав конец оборванного волоса, принялся наматывать его на руку.
– Подождите в соседней комнате, – приказал Батурин. – Будете сопровождать…
Костромцов вывел доставленного.
Батурин позвонил в «Скорую помощь», вызвал санитарный транспорт. Просматривая документы Новикова и заполняя протокол, он вспомнил, как позавчера, на лекции для милицейских работников, врач-психиатр Мещеряков метко сказал: «Водка краснит нос, чернит репутацию и приводит в тюрьму или психиатрическую больницу».
По многолетней практике Батурин хорошо знал – почти всегда бывает именно так. Через его руки прошло множество людей, из-за губительной привычки к водке ставших преступниками – домашними ворами, растратчиками государственных денег, грабителями. А хулиганство и пьянство были и вовсе неотделимы: драки, скандалы, битые стекла – все это тяжкий хмель.
«Если пьяницу вовремя не остановить, – говорил Мещеряков на лекции, – он погибает. Начинается разбитым стеклом и пропитой рубашкой, а кончается тюрьмой или больницей». После лекции Батурин подошел к врачу, хотел ответить на его упрек, брошенный милиции: «Но милиция, большей частью, имеет ведь дело уже с конечным, печальным результатом пьянства». – «Если так рассуждать, медицина может сказать то же самое, – возразил Мещеряков. – Но и милиция и медицина – мы вместе – должны помогать общественности и семье, и в состоянии сделать многое, чтобы не дать человеку упасть до тюрьмы или больницы».
В сегодняшнем случае Батурин честно винил и милицию, и не мог теперь не согласиться с врачом. Он два раза перелистал паспорт Новикова. Отметок о работе и прописке давно уже нет. Что же он делал? Если не воровал, так промышлял на рынке.
«Не дай ему возможности бродяжничать, заставь его работать, он, наверно, не дошел бы до самоубийства и психического заболевания, – признался Батурин. – А теперь это искалеченный человек. Очень трудно будет возвратить его в жизнь».
В соседней комнате Виктор Дмитриевич не мог усидеть спокойно. Перестав вытаскивать волосы изо рта, он начал собирать что-то на рукавах, на шее, на брюках и брезгливо сбрасывать на пол, Костромцов одернул его:
– Э-э, приятель, ты что делаешь?
