Не переставая слушать голоса и ища пути для бегства, Виктор Дмитриевич подскочил к окну. Но оно оказалось плотно запечатанным на зиму.
«Что же делать? Что делать?»
В это время ударила дверь, и в курительной комнате послышались тяжелые мужские шаги со стуком подковок на сапогах. Шаги приближались. Хлопнула вторая дверь, дребезжа зазвенела дверная пружина, и мужчина вошел в туалет.
Виктор Дмитриевич продолжал стоять около окна, спиной к двери, боясь пошевельнуться. А мысль продолжала искать пути спасения:
«Надо попробовать проскочить через курительную комнату и через зал – прямо к выходу».
Упруго сгибая туловище, как перед трудным, рискованным прыжком, он повернулся, и – увидел вошедшего в туалет молодого моряка.
Голоса неожиданно смолкли. От сердца будто отлегло, но страх еще не унялся.
Боязливо выйдя в зал, но нигде не замечая ни Аси, ни милиционера, Виктор Дмитриевич проскользнул в вестибюль. Придется все-таки идти на улицу. Неужели дядя Коля не сжалится и по старой памяти не пустит на ночь?..
Он успел вскочить в последний автобус и поехал на Выборгскую сторону.
В доме на Орловской, за окнами, завешенными старыми желтыми газетами, галдели пьяные голоса. Он постучал. Подождал, переступая замерзшими ногами. Из-за двери неприветливо спросили:
– Кто?
– Я, Витька…
– Дяди Коли нет дома, – засмеявшись, сладким голосом ответил сам дядя Коля и ушел.
Еще одно унижение. Вся жизнь стала сплошным унижением… Куда же теперь?.. Остается одно – по улицам, по улицам, по морозным улицам, как бездомной собаке, бродить и бродить до самого утра…
Только бы пережить эту нечеловеческую ночь. Напрячь последние силы и – идти. Остановись – тогда свалишься, и конец.
Он попробовал нырнуть в парадную и наткнулся на дворника. Пошел дальше, забрался в будку телефона-автомата. Скрючившись, устроился на полу. Это показалось уже благодатью, – здесь хоть не пронизывал окаянный ветер.
Просидеть в спасительном уголке удалось недолго. В будку ворвался мужчина в расстегнутой шубе. Виктор Дмитриевич сжался. Согнутыми локтями прикрыл лицо. Вдруг опять будут бить?
Но мужчина только сказал:
– Товарищ, надо идти домой…
Хорошо идти домой, когда есть дом. А куда идти, если нет у тебя дома, если ты сам безвозвратно выгнал себя из своей семьи?.. Куда идти, если этот большой город, с тысячами теплых домов, ты сам превратил для себя в ледяную пустыню?..
Плотнее запахивая рваное пальто и неповинующимися руками скалывая его булавкой, Виктор Дмитриевич слышал, как мужчина в будке кричал:
– Прохорова, Дарья Андреевна, седьмая палата… Петр, Петр… Про-хо-ро-ва!.. Дочь?! Честное слово?!. Три восемьсот? А это – хорошо?.. Сейчас можно приехать?..
Это опять было напоминанием о потерянном доме и счастье. Еще никогда Виктор Дмитриевич не замечал, как на свете много, оказывается, счастливых людей. И он бы мог быть счастливым, если бы не водка. И он будет, непременно будет счастливым. С водкой кончено. Хватит волчьей жизни. Надо быть человеком, и тогда к тебе придет твое счастье…
Боясь замерзнуть где-нибудь под забором, еле держась на ногах, он ходил и ходил – из переулка в переулок, из улицы в улицу.
Тягучий, серый рассвет застал его далеко от центра, на Московском шоссе.
Он уже давно не бывал в этом районе и теперь ничего не узнавал здесь. На пустырях поднимались башенные краны. Снег около строительных заборов был покрыт розоватой кирпичной пылью, будто отблесками встающего солнца. Окраинная пустошь превращалась в широкий проспект с многоэтажными домами. Он удивился – когда успели все построить?..
Жизнь стремительно несется, а он, выброшенный из нее, бредет полупьяный, одинокий, замерзший… Ничего он уже не может. Нет больше надежд на возвращение к музыке. О ней надо забыть навсегда… Как было решено, послезавтра в дорогу. Не откладывать ни на один день. Начнется другая жизнь. Пусть трудная, но – человеческая. А сейчас бы согреться, и сразу станет легче.
Он не мог устоять перед привычкой и поспешно принялся искать вывеску «Пиво – воды». В голубой деревянной палатке, убого прилепившейся к высокому новому дому, нашел маленький буфет. Войдя в него, услышал, как оказавшийся за прилавком Яша разговаривает с носатым мужчиной, ожидающим пива. Качая всхлипывающий насос и звучно прищелкивая языком, Яша жаловался:
– Последнее время, дорогой, доживаем. Вытесняют, кругом вытесняют нас. Там новый дом, тут новый дом… Говорят, в будущем месяце и этот буфет снесут…
Яша не захотел признать вошедшего оборванца, Виктор Дмитриевич сел за столик, выпил. Ему показалось, что теперь голова его прояснилась и он набирается сил. Но вчерашний тяжелый хмель, невыветрившийся даже за целую ночь шатания по улицам и подогретый сейчас новой порцией водки, вскоре опять начал путать мысли. Появившаяся на некоторое время хмельная бодрость незаметно переходила в уныние. За столиком Виктор Дмитриевич сидел один. Вдруг ему послышалось, как кто-то совсем рядом спросил у него:
– И тебе не стыдно называться человеком и так жить?
