Эти слова болью отдались в пьяном мозгу, будто по затылку неожиданно ударили чем-то тяжелым и мягким. Глазами, воспаленными от ветра, от бессонницы и мороза, Виктор Дмитриевич изумленно осмотрелся вокруг.
В разных углах двое опохмеляющихся, с бледными, измятыми лицами, молчали, исподлобья уставившись в пустые стаканы. Отпустив посетителя, Яша тихонько звякал монетками, пересчитывая мелочь. За его спиной из плохо завернутого крана срывались и мерно шлепались в железную раковину гулкие капли. Раз, два. Раз, два… Будто монотонный счет метронома… Раз, два. Раз. два…
Невидимый голос, просочившийся словно сквозь плеск воды, снова сказал:
– Ты уже не человек. Ты падаль. Уходи вон!
Виктор Дмитриевич послушно встал. Бросил на прилавок деньги и, к удивлению Яши, выскочил, не ожидая сдачи. На улице было уже людно. Он пошел рядом с пожилой женщиной, и опять услышал низкий медленный голос:
– Таким, как ты, – не место в жизни.
Все больше пугаясь этого голоса, он отстал от женщины, подозрительно оглянувшейся на него, сел в автобус и поехал к центру.
Несмотря на ранний час, город был уже предпразднично оживлен.
Подпоясанные красными кушаками, в витринах стояли младенчески румяные деды-морозы, с клюками в руках. Искрились огнями праздничные елки, – за флажками и игрушками не видно было и зелени. От прилавка к прилавку двигались в магазинах говорливые людские потоки. Не умолкая играла музыка. Прячась от голоса, бегущего следом, Виктор Дмитриевич заходил в магазины, ища спасения хоть там.
Поднявшись на третий этаж Дома ленинградской торговли, он остановился, глядя на движущиеся внизу людские потоки, и внезапно почувствовал, как его потянуло вниз. От сильного и теплого запаха разогретой в помещении ели, от страшного голоса, опять прокричавшего над самым ухом о смерти, от ощущения высоты – перед глазами все закружилось. Казалось, тело само собой начинало переваливаться через перила. Он отшатнулся от перил, сгибая онемевшие колени. Но руки не отрывались. Все туловище тянулось вперед, перегибалось через перила – туда, вниз.
Он закрыл глаза, сильным рывком отбросился назад. Скорей, скорей на улицу!
Но голос не оставлял его, мчался за ним, врывался в бессвязные, путающиеся мысли.
Виктор Дмитриевич забегал в буфеты, вновь пил. Голос будто бы затихал, но потом одолевал снова, даже настойчивей, мучительней, чем прежде.
– Ты не должен жить!..
Кто сказал это?.. Вот тот мужчина в белых бурках? Нет, конечно. Он несет на плече большую елку и улыбается чему-то своему… Может быть, другой, нагруженный свертками, коробками и пакетами? Он свернул в магазин и исчез в толпе.
Как от толчка, Виктор Дмитриевич вздрогнул, снова услышав голос:
– Ты ненужный человек. Только мешаешь всем!
Он взглянул направо, налево, назад. Откуда этот беспощадный, отнимающий силы голос?..
Оглядываясь и оглядываясь, он побежал. Теряя последние силы, остановился на углу отдышаться. Отер рукавом потное лицо. За спиной опять прозвучал изматывающий голос. А позади никого не было. Голос умолк, будто выжидающе притаился. Но как только Виктор Дмитриевич зашагал дальше, голос пошел по пятам:
– Ты недостоин даже умереть по-человечески. Ты падаль, падаль, а не человек.
Виктор Дмитриевич пошел быстрее, быстрее, опять почти побежал, спотыкаясь, хватая ртом острый, леденящий воздух. Взмокшая рубашка прилипала к спине. А голос преследовал, преследовал:
– Где Асины платья?.. Лучше сдохни, чем мучить и людей и себя!
Он свернул в переулок. И голос – туда же, за ним, за ним.
Задыхаясь, потеряв на бегу фуражку, Виктор Дмитриевич вскочил в какую-то парадную. Следом вскочил и голос. Подгоняя, он заставлял бежать без отдыха, прыгать через ступени, не считать этажей, не останавливаться на площадках.
По отвесной пожарной лестнице, похожей на крутой корабельный трап, Виктор Дмитриевич забрался на чердак. В полусумраке, тяжело шатаясь и еле удерживая равновесие, пошел по толстой деревянной балке, словно по жердочке, переброшенной через головокружительную пропасть. Каждый шаг отдавался гулким и многозвучным, как аккорд, ударом. Он начал петь в ритм шагам. Какой-то очень знакомый мотив… Ах, так начинается героическая бородинская симфония!.. Нет, это что-то другое. Но что, что?..
Еще шаг, еще аккорд. Еще шаг, и вдруг впереди, прямо перед лицом – белая стена. Что это?.. Он откачнулся, прикрыв ладонью глаза. Откуда на чердаке сугробы?.. Он со страхом отвел ладонь и размежил веки. Нет, это оказывается, белье…
Голос пришел и на чердак:
– Сдохни!
Виктор Дмитриевич сбросил белье, сорвал со столба веревку, намотал ее на руку вокруг согнутого локтя. Голос повелительно сказал:
– Ищи для себя крюк, ищи!
Над головой Виктор Дмитриевич увидел ввинченный в поперечную балку крюк. Зачем он здесь? Наверно, хозяйки подвешивают что-нибудь. Но как они достают?.. Не бросая веревки, он пошарил по углам, нашел высокий деревянный ящик. Накинув один конец веревки на крюк, на другом сделал петлю. Пьяные, озябшие руки плохо слушались, с трудом завязали скользящий узел.
– Сейчас ты умрешь! – проговорил голос.
