Виктор Дмитриевич ушел из процедурной взволнованный и еще больше поверил в силу Мещерякова. Какую огромную любовь надо иметь врачу к людям, к своему делу, чтобы заниматься таким лечением, такой трудной работой, которая помогает опустившемуся человеку возвращаться в жизнь.
По пути на работу Мария Васильевна Евдокимова отводила внучат в заводской детский садик, а вечером невестка забирала их домой. Малышам доставляло удовольствие ездить утром с бабушкой в трамвае.
У младшего внука, Славы, сегодня был день рождения, и начался он с приятных сюрпризов: на стуле, под сложенной рубашкой, оказались конфеты и шоколад, дедушка подарил лыжи, а бабушка – вязаный свитер, голубой, настоящий спортивный. День обещал еще много радостей. В садике, конечно, испекут именинный пирог с вареньем и не будут наказывать ни за какие шалости, – когда праздновали день рождения соседского мальчика Сени, он спрятал кошку в чемодан воспитательницы, и ему ничего за это не было.
После завтрака бабушка вместе с внуками, как всегда, отправилась на трамвайную остановку. Когда все вошли в вагон, знакомая молоденькая кондукторша, которой Славик сейчас же сообщил о своем дне рождения, поздравила его и оторвала ему билет, чтобы в такой день он ехал как взрослый.
Зажав билет в руке, Славик устроился около окна и тотчас начал дуть на замерзшее, мохнатое от инея стекло, чтобы выскоблить смотровой кружочек. Обгоняя трамвай, сбоку все время шли автобусы, грузовые и легковые автомашины.
Одна высокая грузовая машина вдруг оказалась не сбоку, как все остальные, а бежала почему-то прямо на трамвай. Это было уже совсем интересно. От любопытства Славик даже прилип носом к холодному стеклу.
Но больше он не сумел ничего разглядеть. Что-то больно ударило его в лицо, кольнуло в левый глаз, и Славик упал со скамейки.
Грузовая машина врезалась в моторный вагон. От неожиданного сильного толчка молоденькая кондукторша, потеряв равновесие, ударилась затылком об дверную ручку и потеряла сознание.
Мария Васильевна, свалившаяся на пол, поднялась с коленей, схватила Славика на руки, испуганно начала вытирать платочком его лицо, изрезанное осколками разбившегося стекла. Один осколок острием вошел Славику прямо в глаз, и глаз вытекал. А Славик, все еще не выпуская потемневшего от крови трамвайного билета, подаренного кондукторшей, кричал:
– Ой, больно!.
В середине дня в отделение поступил новый больной – Подольный.
Подольный – коротконосый, тщедушный человек с толстыми и красными, оттопыренными ушами – напугал Виктора Дмитриевича. Он ни минуты не лежал спокойно, невразумительно, без передышки, нес несуразицу, часто вскакивал. Исколотое черными угрями, большеглазое, жирное лицо его, со старческими широко раскрытыми порами, корчилось в гримасах. Верхняя– заячья – губа нервно подергивалась. Разорвав рубашку, он вспрыгнул на спинку кровати, прокричал три раза петухом и жиденьким, срывающимся тенорком запел: «На бой кровавый, грозный и правый…»
Когда санитарки стащили его, он закричал, дико вращая глазами:
– Отойдите! Я – атом! Сейчас взорвусь!..
Не прошло и пятнадцати-двадцати минут, как, подняв в палате переполох, Подольный снова заголосил:
– Горим!.. Горим!..
Санитарки хотели удержать его. Он вырвался, остервенело ударил старую санитарку ногой в живот. Не мешкая, Мещеряков жесткими пальцами схватил его за руки и так легко водворил на кровать, что Виктор Дмитриевич подивился спокойствию и физической силе врача.
– Слушайте, Подольный, – не повышая голоса и отпуская его руки, обратился к нему Алексей Тихонович. – Если вы сейчас же не перестанете безобразничать…
Подольный воззрился на врача и заорал:
– Уйди!.. Ты – Риббентроп?.. Риббентроп! Риббентроп!..
Алексей Тихонович направился к выходу, сказав дежурной сестре:
– Пусть подурачится. Пойду позвоню в милицию.
Подольный бросился за ним.
– Риббентроп, постой! Я – Черчилль!
– Прекратите безобразничать! – сурово окрикнул Мещеряков. – Ложитесь спать. – Он повернулся и вышел из палаты.
Растопырив руки, Подольный заскакал на одной ноге, горланя всякий вздор. Сзади неожиданно подкрался к нему Кошелев, тряхнул его за плечи:
– Ты чего прыгаешь, как блоха в штанах? – Старик еще раз тряхнул его и уложил на койку.
Подольный угомонился.
Ночью он разбудил Виктора Дмитриевича:
– Как доктор – ничего? – совсем здраво спросил он еле слышным шепотом.
Виктор Дмитриевич почувствовал липкое прикосновение холодных и мокрых рук Подольного, цепких, как у утопающего.
– Договориться с доктором можно?.. По пьянке у меня дело одно вышло, – пояснил он.
Кошелев вылез из-под одеяла, шлепая босыми ногами, подбежал к кровати Подольного. Нагнулся к самому его лицу и быстро проговорил:
– Если ты, гад, доктора нашего или санитарку какую хоть пальцем тронешь… смотри! Мозги тебе сдвину. Тогда по-настоящему, на всю жизнь петухом закукарекаешь…
Подольный замолчал, сунул голову под подушку.
Утром к Мещерякову пришла жена Подольного. Она попросила справку, что муж – психически больной:
– Доктор, что будет стоить…
