Материалы на базе были получены и погружены быстро. Начальника технической части позвали в контору оформлять документы. Грузчик недовольно пробурчал, что теперь придется задержаться на целый час – отпустят сто деталей, а оформлять будут двести бумажек! – и отправился в киоск за папиросами.
Виктор Дмитриевич посидел на подножке машины, покурил. Хотел поговорить с шофером, но тот, откинув голову и подергивая во сне бровями, будто отгоняя невидимых мух, сладко дремал. Тогда он решил немного поразмяться. Неторопливо побрел по улице, останавливаясь около витрин и внимательно рассматривая выставленные в них мужские костюмы, хорошо бы после выписки купить.
Незаметно он прошагал почти весь квартал, и задержался около подъезда большого старинного дома, где теперь помещался участок народного суда. Там собралась толпа.
Виктор Дмитриевич увидел, как из подъезда вывели Подольного под конвоем двух милиционеров. Вагоновожатый шел сгорбившись, заложив руки за спину. Оборачиваясь, он глазами отыскивал кого-то в толпе.
Но из толпы вышел совсем не тот, кого он искал, потому что он сразу же отвернулся и опустил голову.
Вперед выступила Мария Васильевна, держа на руках Славика с забинтованным лицом. Между тугими полосками бинта виднелись только подобранные, как у взрослого, бледные губы, исцарапанный кончик вздернутого мальчишеского носа и одиноко смотрящий, большой и печальный глаз.
Мария Васильевна медленно отделилась от толпы и преградила путь вагоновожатому. Срывающимся голосом, с трудом она выговорила:
– Смотри на него… На всю жизнь запомни. Никогда и ничем не расплатиться тебе за это…
Подольного подвели к серо-черной тюремной машине с высоко поднятой дверцой позади. Один милиционер открыл дверцу, другой – приготовился подсадить осужденного.
Обернувшись в последний раз, Подольный нагнулся, поправил на ботинке развязавшийся шнурок, смахнул упавший на ресницы влажный снег и полез в машину. Оба милиционера проворно впрыгнули следом. Дверца с маленькой квадратной решеткой захлопнулась, глухо щелкнув. Машина быстро взяла скорость.
В напряженно молчавшей до этого толпе сразу заговорили:
– Ребенка покалечил, негодяй.
– На тридцать две тысячи побило хрусталя в машине.
– А защитник грамоты его показывал. Раньше – лучшим вожатым в парке был. Прощали ему много – и разбаловали…
Постепенно толпа разошлась. И только около дерева, прижавшись к мокрому стволу и сгибаясь под ветром, все еще стояла и стояла женщина с платком в руках. Вздрагивая плечами, она неотрывно смотрела в ту сторону, куда ушла и где уже давно скрылась серо-черная машина.
Виктор Дмитриевич узнал жену Подольного. Он видел ее в больнице.
Сыпал сырой мартовский снег.
А под деревом все еще стояла и стояла женщина с вздрагивающими плечами…
Задержавшись около суда, Виктор Дмитриевич наконец спохватился и побежал на базу. Больничной машины там уже не было. Вахтер сказал, что она совсем недавно ушла:
– Они тут все искали кого-то. Не вас?
Виктор Дмитриевич помрачнел. Что подумает Мещеряков? Будет волноваться, конечно. И начальнику технической части попадет… И нет ни копейки на трамвай. А пешком – полгорода надо пройти. К вечеру только и доберешься! Ну что ж!..
На углу кто-то дернул его за рукав. Вздрогнув, Виктор Дмитриевич оглянулся и увидел дядю Колю, растянувшего в улыбке свой плоский рот.
– Куда ж это ты запропал? – спросил старик, с любопытством оглядывая своего прежнего постояльца. Не дождавшись ответа, он принялся сообщать новости: – А Левку-то, коммерсанта гнилозубого, на золотишке словили в Горьком. Двадцать дали ему. Да сорок шесть у него есть свои. Выйдет из-за колючки – шестьдесят шесть стукнет. В эту пору уж и помирать пора. Вот и кончилась жизнь… Ну а ты, ты-то как?..
Дядя Коля подхватил Виктора Дмитриевича под руку и потянул за угол:
– Идем, разопьем маленькую… за встречу!..
Выслушав начальника технической части, вернувшегося из города без Новикова, Алексей Тихонович сердито повел бровями, но сдержался.
«Нет, не должно бы ничего случиться, – раздумывал он. – Запой у Новикова прерван серьезно. На лечение и на будущую жизнь у него начала вырабатываться правильная, твердая установка».
Но от этих размышлений спокойствие не приходило. Мещеряков поглядывал на часы, прислушивался к каждому звонку у входной двери в отделение – и все напрасно.
Из отделения уже ушли все врачи. В ординаторской остались только Мещеряков, рывшийся в истории болезни Новикова со слабой надеждой найти там адреса каких-нибудь его друзей, и Славинский, сославшийся на необходимость закрыть несколько историй болезней.
В ординаторской слышались лишь далекие, приглушенные шаги больных за дверями и шорох бумаг на двух столах. Медленно подползали ранние сумерки.
А Новикова – так и не было…
Старшина, доставивший Новикова в отделение милиции, усадил его на некрашеную скамейку около стены, истертой множеством спин до тусклого жирного блеска.
