Алексей Тихонович сдержался от желания грубо выпроводить эту женщину.
Когда в отделении Подольный начал привязываться к нему, Мещеряков спросил:
– Хотите на экспертизу во Вторую больницу, на Пряжке?
Подольный оглянулся на Кошелева. Старик не отходил от него ни на шаг. Подольный больше не притворялся, говорил с врачом чуть не всхлипывая:
– Это у меня приступ вчера был. Когда я пьяный– всегда чудеса творю. Ничего не помню. Мало ли что делал. Не могу же я отвечать, если делал все без сознания.
– Алкоголик – сознательный человек и полностью отвечает за свои действия, – оборвал его Мещеряков. – Случаи же так называемого патологического опьянения, когда люди действительно ничего не помнят и не отвечают за свои действия, составляют редчайшее исключение. А у таких пьяниц, как вы, водка просто устраняет чувство контроля, присущее трезвому человеку…
Уходя, он дружески поглядел на Кошелева и Новикова, догадавшись, что они решили охранять его.
Мещерякову было ясно: симулирующий Подольный натворил что-то и в психиатрической больнице ищет убежища. Он связался по телефону с капитаном Батуриным.
Услышав о Подольном, Батурин оживленно воскликнул:
– А мы ищем его! Подольного надо срочно допросить. Он как – психически здоровый? Можно приехать?..
К вечеру Батурин приехал в больницу. Алексей Тихонович попросил у него разрешения, чтобы при допросе Подольного присутствовал Новиков. Капитан возражать не стал, но в их разговор вмешался Славинский:
– Я не делал бы этого. Что за надобность?
– Огромнейшая! – сейчас же откликнулся Мещеряков, подходя к Петру Афанасьевичу. – Что такое алкоголик?.. Человек этот физически живет, а душа его – гниет, разлагается. И прежде чем этому человеку прививать физическое отвращение к водке, надо остановить разложение его души… – Алексей Тихонович взглянул на недоумевающего Славинского и улыбнулся: – Здесь мало одной лишь бесстрастной врачебной добросовестности. Выработать физическое отвращение к водке – полумера. Алкоголик должен осознать, что пьянство – не только личное, но и общественное зло. Вот если ты воспитаешь у него такую сознательную ненависть к алкоголизму – ты победил…
Славинский предпочел уклониться от спора, отделавшись вопросом:
– А нам не придется продолжить дискуссию, когда Новиков поступит в больницу в третий раз?
Вызвав Новикова, Мещеряков попросил его начертить форму для графика дежурств сестер и санитарок отделения и оставил в ординаторской вместе с капитаном.
Батурин отнесся к Новикову приветливо, расспросил о лечении, сказал, чтобы после выписки он пришел прямо к нему. Когда привели Подольного, Виктор Дмитриевич спросил:
– Может быть, я мешаю?
– Вы будете заниматься своим делом, а я – своим, – ответил Батурин и приступил к допросу.
Как Виктор Дмитриевич ни пытался сосредоточить свое внимание на графике, ничего у него не получалось, и он – хотел того или не хотел – прислушивался к разговору Батурина с Подольным.
Из этого разговора он понял, что Подольный – вагоновожатый, вышел на работу с тяжелого похмелья. На перекрестке, невнимательно следя за сигналами, он тронул свой поезд, когда путь был закрыт, и поэтому произошло столкновение с грузовой машиной. В поднявшейся сумятице он скрылся. Как ни велик был испуг, Подольный сообразил позвонить жене. Не объясняя подробно, в чем дело, он сказал ей, что поедет в психиатрическую больницу, но она должна делать вид, будто ничего не знает о нем. По дороге он выпил еще почти пол-литра водки, примчался в диспансер, и через несколько часов уже был в приемном покое психиатрической больницы. Прежде чем розыск Подольного дал результаты, в милицию позвонил Мещеряков.
В разговоре с Батуриным вагоновожатый держался нагло, утверждал, что он ничего не помнит и в больницу прибыл еще в невменяемом состоянии…
На следующий день Подольного увезли во Вторую больницу на экспертизу.
О преступлении Подольного Виктор Дмитриевич рассказал Кошелеву. Подумав, старик понуро проговорил:
– Все мы не понимаем, какой вред для людей творим. Понимали б – не пили… Я тоже – золотой гарнитур испортил. Сколько людей старались над этим делом, а я загубил с похмелья… Только бы вылезти в жизнь. Десятому колену закажу не брать эту холеру в рот…
Ответа от сына Кошелева до сих пор еще не было. После того как Славинский отобрал у старика коробок с горелыми спичками, Никодим Савельевич считал дни, отмечая карандашом палочки на обертке от порошка.
Взволнованный историей с Подольным, Виктор Дмитриевич несколько вечеров подряд даже не ходил в общий зал смотреть телевизионные передачи, а сразу после ужина ложился. Раздумывая, он все больше убеждался, что Мещеряков был прав, говоря Подольному об ответственности.
«Напившись, я тоже терял чувство контроля. Если бы этого не было, разве посмел бы украсть Асины платья и пропить их? Какой все это ужас!»
Настроение Виктора Дмитриевича улучшилось неожиданно, и будто бы от пустяка. Но этот пустяк оказался необычайно для него важен.
За все время он ни разу не получал передач, – от кого бы? – и был радостно удивлен, когда Алексей Тихонович передал ему пачку папирос:
