– Декорация! – Слово Мещерякова попало в цель и заставило Юдина расстегнуть верхние пуговицы офицерской гимнастерки без погон, с заштопанными дырочками над левым карманом. – Силами больных можно было сделать сто скамеек, и дешево обошлись бы. А что эти сапоги? Коз пасти? Вот носилочных больных не отправишь ночью из приемного покоя ни в одно отделение. Темнота. Непролазная грязь, ямы, бугры.
– Э-э-э, подождите, дорогой! – перебил его Юдин, опираясь двумя руками и подбородком на зажатую в коленях палку. – Ассигнований на это нет…
– Без всяких денег, самим давно можно было все сделать, – снова заговорил Алексей Тихонович. – Ямы засыпать шлаком, битым камнем, старым кирпичом, песком – всего этого у нас на территории достаточно…
– Хорошо! Послезавтра вам привезут то, что вы просили для лаборатории, – отвергая разговор о дорогах, покладисто пообещал Юдин. – Но слесаря у меня нет.
– Слесаря я найду…
Алексей Тихонович подумал о Новикове.
Мещеряков продолжал изучать сравнительные методы лечения алкоголизма. Он добивался возможности устанавливать прогнозы: выработался ли у больного стойкий рефлекс отвращения к водке.
В лаборатории Алексей Тихонович начал сам оборудовать специальную аппаратуру для исследований по плетизмографической методике. Название «плетизмографическая методика» происходило от названия своеобразной диаграммы на закопченном листе бумаги – плетизмограмме, где записывалась кривая сосудистых реакций исследуемого больного. Изучение этих плетизмограмм давало возможность судить о прочности отрицательной реакции на алкоголь, позволяло делать выводы об эффективности лечения и возможном прогнозе.
Для оборудования лаборатории Алексей Тихонович привлек на помощь Новикова.
Мещеряков радовался, видя, как Виктор Дмитриевич горячо вникает в дело и даже вечерами сидит в отделении, вычерчивая придуманные им простые, но оригинальные приспособления.
Для Алексея Тихоновича работа Новикова была не просто технической помощью. Он видел: к Новикову возвращалось творческое мышление.
Из своих личных денег Мещеряков дал Виктору Дмитриевичу сто рублей, объяснив, что это – плата за его труд в лаборатории. Выдача денег на руки больным запрещалась, но Алексей Тихонович сделал это умышленно.
Расходовал деньги Виктор Дмитриевич очень экономно: оставил себе только двадцать пять рублей, а остальные отдал на сохранение старшей сестре отделения. Зная об этом, Мещеряков, в ответ на просьбу Виктора Дмитриевича поскорее начать обещанное специальное лечение, ответил:
– Вы уже можете не пить и без моей помощи. У вас есть деньги, вы ходите в город… Хочется вам выпить? Скажите честно. Если хочется – не стесняйтесь, я принесу сейчас спирт.
Виктор Дмитриевич отказался. Останавливало не стеснение, перед врачом. Он не испытывал никакого желания выпить, и – самое важное – не видел в этом необходимости. С пьянством тотчас же связывались воспоминания о Березове, Панченко, Подольном, о собственных пережитых страданиях. Вое эти воспоминания сливались в одну мысль – водка губит жизнь…
В конце недели, перед ужином, в больницу снова привезли Панченко. Загнав Виктора Дмитриевича за шкаф в курительной комнате и в быстром потоке слов давая разрядку своему возбуждению, шофер признался, что дома – на глазах у сына – чуть не зарезал жену, а потом избил на работе своего сменщика:
– Я б ему, черномордому, попереломал амортизаторы, если б не отняли у меня разводной ключ. Ничего, теперь умнее буду. Драться не полезу. Законным образом оформлю все. Через прокуратуру стану действовать…
Поддавшись настояниям жены шофера, Славинский вскоре выписал Панченко. Но не прошло и полмесяца, как шофер опять оказался в больнице.
Перед ужином Виктора Дмитриевича вызвали в приемный покой – помочь отвести в отделение поступившего Панченко.
Следователь, доставивший шофера, рассказывал дежурному врачу:
– Он засыпал прокуратуру не подтверждающимися при проверке заявлениями. Каждую неделю носит в лабораторию на исследование разные пузырьки – чай, суп, все боится отравы. Не дает жене покоя. В пьяном виде мучает ее беспричинной ревностью…
Обезумевшего от пьяной, бессмысленной ревности Панченко направили в отделение для хронических больных, где предстояло пролежать ему очень долго, может быть годы.
Тетя Феня и Виктор Дмитриевич повели шофера в четвертое отделение, расположенное в самом конце парка. Сыпал дождь со снегом. Дорога была скользкая. То и дело приходилось взбираться на бугры, пересекавшие во многих местах почти невидимую в темноте дорогу. Иногда ноги внезапно проваливались а выбоины, наполненные водой и жидким снегом.
Между лабораторией и лечебными мастерскими Панченко вырвался и побежал. Поскользнувшись от сильного, неожиданного рывка, тетя Феня упала. Ударившись, она не смогла сразу подняться, только крикнула:
– Больного, больного держите!
Виктор Дмитриевич бросился вслед за Панченко, но в темноте все время спотыкался, попадал в ямы. На буграх, где еще сохранился ледок, ноги скользили, и он едва удерживал равновесие, чтобы не растянуться.
