Окрыленный этими заверениями, Короку возвращался к себе, и снова дождь стучал каплями по его зонту. Через день он явился справиться, не ходил ли еще брат к родственникам. А через три дня пошел к тетке и, узнав, что Соскэ еще не было, пошел к О-Ёнэ просить, чтобы она поторопила мужа.
Шли дни, и, пока Соскэ все обещал: «Схожу, схожу», – наступила осень. И вот в один из ясных воскресных дней, когда уже завечерело, Соскэ решил наконец что-то предпринять и написал тетке письмо, на которое пришел ответ, что Ясуноскэ уехал в Кобэ.
Тетка пришла к ним в субботу в третьем часу. С самого утра небо заволокло тучами, подул северный ветер и неожиданно похолодало. Грея руки над круглым бамбуковым очагом, тетка заметила:
– Что, О-Ёнэ-сан, в этой комнате, пожалуй, только летом хорошо, а зимой, видно, холодновато?
Вьющиеся волосы тетки были уложены узлом на затылке, старинные шнурки хаори повязаны на груди. Тетка любила потягивать сакэ, вероятно, до сих пор выпивала перед ужином, оттого, возможно, имела здоровый цвет лица, была полной и потому выглядела весьма моложаво. После ее ухода О-Ёнэ обычно говорила Соскэ: «Тетушка совсем еще молодая». Соскэ отвечал, что ничего в этом нет удивительного, поскольку родила она за свою жизнь всего одного ребенка. О-Ёнэ с ним соглашалась, потом шла в маленькую комнату и разглядывала свое лицо перед зеркалом. При этом ей казалось, что от раза к разу ее щеки становятся все более впалыми. Ничего не было для О-Ёнэ тяжелее мысли о материнстве. У хозяина дома была куча ребятишек, они прибегали в сад на краю обрыва, качались на качелях, играли в пятнашки, и от их веселых голосов О-Ёнэ бывало горько и пусто. Вот сидит перед нею тетка. Полная, подбородок двойной, так и веет от нее благополучием. Даже смерть мужа на ней не очень отразилась. И все потому, что у этой женщины есть сын, пусть единственный, но все же есть, он вырос, получил прекрасное образование.
По словам тетки, Ясуноскэ не переставал тревожиться из-за того, что она сильно располнела и может получить апоплексический удар, если не будет беречься. Слушая тетку, О-Ёнэ думала, что, несмотря на все тревоги, и мать, и сын вполне счастливы.
– Как Ясу-сан? – спросила О-Ёнэ.
– Только позавчера, вы подумайте, только позавчера вернулся. Из-за этого, собственно, и нельзя было ответить на ваше письмо, даже неловко… – сказала тетка и снова заговорила о Ясуноскэ.
– Благодарение небу, он окончил университет, но теперь начинается самое главное, и я не могу быть спокойна… В общем-то, ему повезло, с нынешнего сентября он вошел в долю с владельцем фабрики в Цукидзима и если проявит рвение, то, в конце концов, возможно, добьется успеха. Правда, молод он слишком, мало ли что может в жизни случиться.
О-Ёнэ, когда тетка умолкала на минутку, вставляла одно-два слова – «поздравляю» или «это прекрасно».
– Он ведь и в Кобэ ездил по делам фабрики, – продолжала тетка. – Говорил, что на тунцеловных судах там должны устанавливать не то нефтяные двигатели, не то еще что-то.
О-Ёнэ почти ничего не понимала из того, что говорила тетка, но все время ей поддакивала.
– Я мало что в этом смыслю, – призналась тетка, – но Ясуноскэ все мне объяснил, и я подумала: «Вон оно что!» Но про нефтяной двигатель и сейчас толком не расскажу. – Тут тетка расхохоталась. – Вроде бы это машина, которая работает на нефти и благодаря которой судно двигается. Словом, вещь достаточно полезная. С этой машиной судно легко уходит в море на пять, а то и на десять миль, и грести не надо. А знаете, сколько судов в Японии? Если на каждое поставить по такой машине, можно получить огромную прибыль, так говорит Ясуноскэ. Он с головой ушел в это дело. Как-то недавно мы тут даже смеялись: прибыль, разумеется, это хорошо, только не во вред здоровью, так что не стоит особенно увлекаться.
Тетка болтала без умолку, преисполненная гордости за сына. О Короку и речи не было. Соскэ почему-то все не возвращался со службы.
А Соскэ в тот день после работы доехал до Нижней Суругадай, сошел с трамвая и, кривя рот, будто от чего-то кислого, квартал-другой прошел пешком, затем вошел в ворота дома, где жил зубной врач. Несколько дней назад, разговаривая за обедом с О-Ёнэ, Соскэ вдруг почувствовал боль в переднем зубе. Потрогал – оказалось, что зуб шатается. С этих пор зуб болел всякий раз, как туда попадал чай или даже воздух. Утром Соскэ чистил зубы, стараясь не задеть щеткой больное место, а когда посмотрел в зеркало, то поежился, словно от холода: в двух задних зубах были серебряные пломбы, поставленные еще в Хиросиме, а передние оказались неровными и стертыми, словно отполированными. Переодеваясь в европейский костюм, Соскэ сказал жене:
– Что-то у меня неладно с зубами, все почти шатаются.
Он пошатал пальцем нижние зубы. О-Ёнэ засмеялась.
– Годы сказываются, – проговорила она, пристегивая ему к рубашке белый воротничок.
