В этот день Соскэ наконец решил пойти к зубному врачу. В приемной у большого стола, спрятав подбородок в воротник, сидели в мягких бархатных креслах ожидавшие своей очереди пациенты. Все это были женщины. Красивый камин золотистого цвета еще не был зажжен. Поглядывая на трюмо, в котором отражались на редкость белые стены, Соскэ тоже ждал своей очереди и от скуки стал рассматривать лежавшие на столе журналы. Взял один, другой, третий, – все журналы предназначались для женщин. Некоторые из них Соскэ полистал, разглядывая фотографии на первой странице. Затем взял журнал «Успех». В начале по пунктам излагался своего рода рецепт успеха. В одном из пунктов говорилось, что надо без оглядки смело идти вперед, в другом – что очертя голову бросаться вперед, не обеспечив себе прочного тыла, нелепо. Соскэ прочел оба пункта и положил журнал на место. «Успех» и Соскэ никак не вязались друг с другом. Соскэ даже не знал до сих пор, что существует журнал с таким названием, и из любопытства снова раскрыл его. Вдруг ему бросились в глаза стихотворные строки:
Эти строки привели в восторг равнодушного к поэзии Соскэ, но не стихотворным мастерством, а светлым и радужным настроением, редким, к несчастью, у человека. Движимый все тем же любопытством, Соскэ прочел помещенную перед стихами статью, но, как ему показалось, ничего общего со стихами она не имела. Он снова положил журнал на место, но стихотворение надолго запечатлелось в памяти. Ведь в последние годы Соскэ ни разу не пришлось полюбоваться воспетым в нем чудесным пейзажем.
В это время дверь в кабинет открылась, и ассистент вызвал: «Нонака-сан!» Залитый падавшим из окон светом, кабинет оказался вдвое просторней приемной. Там было несколько кресел, возле каждого стоял мужчина в белом халате, склонившись над пациентом. Соскэ провели в самую глубину комнаты: «Пожалуйста, сюда». Соскэ сел в кресло, и ассистент прикрыл ему колени плотной полосатой салфеткой.
Сидеть было покойно и удобно, и от этого Соскэ казалось, будто зуб не так уж болит. Каждой частицей своего тела Соскэ ощущал этот покой. Откинувшись на спинку, он бездумно созерцал свисавшие с потолка газовые лампы, опасаясь лишь, что за весь этот комфорт придется заплатить больше, нежели он рассчитывал.
В это время к Соскэ подошел тучный лысоватый мужчина, с виду еще молодой, учтиво с ним поздоровался, чем немало смутил Соскэ, который с трудом кивнул головой, поскольку полулежал в кресле. Осведомившись, что его беспокоит, толстяк осмотрел Соскэ, потрогал больной зуб и сказал:
– Зуб этот мертвый, и вылечить его нельзя.
Это заявление подействовало на Соскэ, будто скудный свет осеннего дня. Ему хотелось спросить, неужели сказывается возраст, но он сдержался и, словно эхо, повторил:
– Значит, вылечить его нельзя?
– Ничего другого, пожалуй, я вам не скажу, – улыбнулся толстяк. – Со временем, возможно, придется его удалить, но пока такой необходимости нет. А боль я вам успокою. Зуб мертвый, понимаете? Внутри он весь сгнил.
– Ах, вот оно что! – только и мог сказать Соскэ и отдался на волю толстяка. Просверлив в зубе отверстие бормашиной, толстяк несколько раз вводил туда длинную тонкую иглу, подносил ее к носу, нюхал, наконец вытащил волоконце толщиной с нитку и показал Соскэ: «Видите, какой я вам нерв удалил?» Затем положил в отверстие лекарство и велел назавтра снова прийти.
Когда Соскэ сошел с кресла, в поле его зрения оказались сад и кадка с сосной чуть ли не пяти футов высоты. Ее корневую часть тщательно закутывал в рогожу садовник в соломенных сандалиях. Соскэ невольно подумал о том, что скоро роса превратится в иней, и люди состоятельные уже сейчас готовятся к холодному сезону.
В аптеке, помещавшейся в конце вестибюля, Соскэ дали порошки для полоскания, которые следовало растворить в теплой воде и полоскать рот не меньше десяти раз в день. К радости Соскэ, плата за лечение оказалась низкой, и он подумал, что в состоянии прийти еще несколько раз, как велел врач. Надевая ботинки, Соскэ вдруг обнаружил, что подметки, неизвестно когда, успели прохудиться. Дома он узнал, что буквально только что от них ушла тетка.
– Неужели? – воскликнул Соскэ с таким видом, словно был очень огорчен. Переодевшись в кимоно, он уселся, как обычно, у хибати. О-Ёнэ унесла в маленькую комнату его рубашку, брюки и носки. Соскэ лениво зажег сигарету, но тут услышал, как в соседней комнате О-Ёнэ чистит его костюм, и спросил:
– Что говорила тетушка?
Зубная боль прошла, на душе, будто остывшей под осенним ветром, потеплело. Тем не менее спустя некоторое время он попросил О-Ёнэ растворить в теплой воде порошки, которые она вынула у него из кармана, и принялся усердно полоскать рот.
