– Давай попробуем встряхнуться, – продолжал Соскэ. – Уж чересчур уныло мы с тобой живем.
Они поговорили о том, куда бы съездить в воскресенье, обсудили, что купить из одежды к Новому году. Соскэ насмешил О-Ёнэ, не без юмора рассказав об одном сослуживце, некоем Такаги, который наотрез отказался купить жене подбитое ватой шелковое кимоно, заявив, что не станет потакать ее капризам и тратить зря с трудом заработанные деньги. А когда жена упрекнула его в жестокости, сказав, что ей и в самом деле не в чем в холод выйти из дому, муж ответил, что в крайнем случае она может закутаться в ватное или шерстяное одеяло.
Глядя на повеселевшее лицо Соскэ, О-Ёнэ на какой-то миг представила себе, что к ним вернулось прошлое.
– Пусть себе жена Такаги довольствуется одеялом, – сказал Соскэ, – мне безразлично, а вот я, например, не прочь обзавестись пальто. Недавно я увидел, когда был у зубного врача, как садовник укутывает деревца рогожей, и мысль о пальто буквально застряла у меня в мозгу.
– Тебе хочется пальто?
– Ага.
О-Ёнэ взглянула на мужа.
– Так закажи, в рассрочку.
– Ладно, оставим это, – вдруг помрачнев, уныло сказал Соскэ и вслед за тем спросил: – Кстати, когда намерен Короку переселяться?
– Ему, наверное, не очень этого хочется, – сказала О-Ёнэ. Она с самого начала чувствовала, что Короку почему-то ее недолюбливает, но, памятуя о том, что это брат ее мужа, всячески старалась с ним ладить. Одно время ей уже казалось, будто деверь стал к ней относиться по-родственному дружелюбно. Но теперь единственную причину его упорного нежелания к ним переехать видела лишь в самой себе.
– Видно, ему жаль покидать комнату, в которой он сейчас живет. Он ведь понимает, что жизнь у нас сулит ему массу неудобств, и потому боится так же, как боимся мы, лишнего беспокойства и хлопот. Во всяком случае, пока Короку не переехал, я не расстанусь с мыслью о пальто.
Это категорическое заявление, исполненное чисто мужской решимости, все же не успокоило О-Ёнэ, и она молчала, пряча подбородок в воротник кимоно. Затем глянула на Соскэ исподлобья и спросила:
– Короку-сан по-прежнему меня ненавидит?
Этот вопрос О-Ёнэ часто задавала мужу в первое время после приезда в Токио, и всякий раз ему стоило немалого труда успокоить ее и утешить. Но потом она перестала об этом говорить, и Соскэ решил, что вопрос сам собой отпал.
– Опять у тебя шалят нервы, – сказал Соскэ. – Не все ли равно, что там думает Короку, если я с тобой.
– Это ты в «Луньюе» вычитал? – У О-Ёнэ еще хватило духу пошутить.
– Ага, – ответил Соскэ, и разговор на этом прекратился.
Когда на следующий день Соскэ проснулся, по крытой жестью крыше барабанил холодный дождь. Пришла О-Ёнэ с подхваченными тесьмой рукавами кимоно.
– Пора вставать!
Слушая, как падают на крышу тяжелые капли, Соскэ испытывал неодолимое желание еще хоть немного понежиться под теплым одеялом. Однако стоило ему увидеть О-Ёнэ, болезненную, бледную, но неизменно заботливую, как он, крикнув: «Э-эй!» – тотчас же вскочил.
Всю улицу заволокла густая пелена дождя. Росший на обрыве тропический бамбук время от времени покачивался, словно зверь, отряхивающий воду с гривы. Теплый рис и горячий суп из мисо[14] несколько приободрили Соскэ, которому сейчас предстояло мокнуть под этим унылым небом.
– Опять промочу ноги, – сказал Соскэ. – Непременно надо купить еще пару ботинок.
Но пока ему пришлось удовлетвориться старыми, с прохудившимися подметками. Он надел их и немного подвернул брюки.
Вернувшись домой, Соскэ увидел, что О-Ёнэ поставила возле трюмо лохань с тряпкой. С потолка, сильно потемневшего в одном месте, время от времени в лохань капала вода.
– Что говорить о ботинках, если крыша течет, – горько усмехнулся Соскэ. В тот вечер О-Ёнэ ради мужа разожгла котацу[15], просушила его шерстяные носки и суконные брюки в полоску.
Дождь не переставая лил и на следующий день. О-Ёнэ, как обычно, разбудила мужа, который, одеваясь, снова вспомнил о ботинках. На третье утро Соскэ нахмурился и с досады прищелкнул языком:
– До каких же это пор будет продолжаться? Ботинки уже невозможно надеть, до того они намокли.
– А с маленькой комнатой прямо беда, с потолка так и льет.
Они решили попросить хозяина в первый же ясный день починить крышу. Соскэ с трудом натянул скрипевшие от воды ботинки и ушел.
К счастью, часам к одиннадцати дождь прекратился, стало тепло и ясно, как бывает в погожий осенний день, на заборах чирикали воробьи. О-Ёнэ встретила Соскэ радостная, даже какая-то просветленная, и неожиданно спросила:
– Послушай, не продать ли нам ширму?
Полученная от тетушки ширма так до сих пор и стояла в углу кабинета. Всего лишь двустворчатая, она тем не менее оказалась бы лишней в гостиной из-за размеров и расположения этой комнаты. Если поставить ее с южной стороны – она загородит вход, если с восточной – не будет пропускать свет, остается лишь поставить ее у ниши, но ведь нишу закрывать тоже не так уж удобно. Соскэ не раз ворчал:
– Взял ее как единственную память об отце, а куда девать – не знаю.
