– Да-а, насколько короче стал день, – заметил Соскэ, стоя на галерее. Близился вечер. В квартале, где они жили, и днем не было шума, а с наступлением сумерек воцарялась полная тишина. Супруги, по обыкновению, расположились у лампы, и им казалось, что весь остальной мир погружен сейчас во мрак. Он не существовал для них, этот мир, их было двое – О-Ёнэ и Соскэ. Так и коротали они все вечера и в этом стремились найти смысл жизни.
Исполненные спокойствия, они время от времени высыпали из банки конфеты, начиненные морской капустой, очень сладкие и пряные, которые Ясуноскэ вроде бы привез им в подарок из Кобэ, и не спеша обсуждали полученный от тетушки ответ.
– Мне кажется, они могли бы ежемесячно давать Короку хотя бы на обучение и на мелкие расходы, верно?
– Говорят, что не могут. Ведь как ни считай, а это не меньше десяти иен. Сумма кругленькая и, как они заявляют, им не по карману.
– Что за резон тогда давать по двадцать иен, но лишь до конца нынешнего года?
– Так ведь сказала же тетка, что месяц-другой они помогут, а уж потом мы сами должны что-нибудь придумать.
– Неужели они в самом деле не могут?
– Не знаю. Во всяком случае, тетушка так говорит.
– А уж если ему повезет с этими машинами на рыболовецких судах, так десять иен для него тем более не деньги.
– Разумеется.
О-Ёнэ тихонько засмеялась. Соскэ тоже едва заметно улыбнулся и после небольшой паузы сказал:
– Придется, видно, поселить Короку у нас. Другого выхода нет, а там видно будет. Он ведь продолжает посещать колледж.
– Да, пожалуй, – откликнулась О-Ёнэ. Соскэ больше ничего не сказал и пошел к себе в комнату, куда редко заходил в последнее время. Спустя примерно час О-Ёнэ заглянула к нему, Соскэ что-то читал за столом.
– Все трудишься? Отдохнул бы!
– Да, пора ложиться, – ответил Соскэ, поднимаясь.
Сняв кимоно и повязывая поверх ночного халата белый в горошек поясок, он сказал:
– Вдруг захотелось почитать «Луньюй». Давно я за него не брался.
– Нашел там что-нибудь поучительное?
– Да нет, ничего, – ответил Соскэ и, устраиваясь поудобней на подушке, добавил: – А знаешь, насчет возраста ты, оказывается, была права. Врач сказал, что зуб уже не вылечить, раз он шатается.
Было решено, что Короку переедет к брату. Глядя на трюмо, О-Ёнэ с легкой досадой, как бы жалуясь, сказала Соскэ:
– Не представляю даже, куда мы его теперь поставим.
Эта небольшая комната была, собственно, единственной, где О-Ёнэ могла переодеться и привести себя в порядок, и Соскэ тоже не знал, куда девать трюмо. Невольно посмотрев на стоявшее у окна зеркало, Соскэ заметил отраженный в нем профиль О-Ёнэ и расстроился – таким нездоровым был у жены цвет лица.
– Что-нибудь случилось? Какой-то у тебя больной вид.
Соскэ перевел взгляд с отражения на самое О-Ёнэ. Прическа у нее была в беспорядке, воротник кимоно не очень свежий.
– Вероятно, я просто замерзла, – коротко ответила О-Ёнэ, распахнув дверцы встроенного в стену довольно широкого шкафа. Низ его занимали ящики с платьем и бельем, наверху стояли на полках две плетеные корзины с крышками и фибровый чемодан.
– И это все девать некуда.
– Оставь здесь.
Словом, супруги не очень-то торопили Короку с переездом, поскольку знали, что он их стеснит. А сам Короку, хоть и обещал переселиться, все не показывался. Каждый день отсрочки приносил супругам облегчение. Короку, видимо, это понимал и решил, пока есть возможность, оставаться у себя на квартире. Тем не менее не в пример брату с женой он, в силу своего характера, все время испытывал беспокойство.
По утрам уже стал выпадать редкий иней, пальмы в саду за домом поникли. В саду у хозяина на верхушке склона пронзительно верещал дрозд. Вечерами торопливо проходил по улице продавец тофу[13], и звуки его рожка сливались с ударами деревянного гонга в храме Эммёдзи. Дни становились все короче. Вид у О-Ёнэ был по-прежнему болезненный, ничуть не лучше, чем в тот день, когда Соскэ это вдруг заметил. Раз или два, придя со службы, Соскэ заставал О-Ёнэ в постели, но она объясняла это просто легким недомоганием. Однако показываться врачу, как ей советовал муж, не стала, в этом, по ее словам, не было нужды.
И все же Соскэ не мог оставаться спокойным. Тревога порой не давала работать. Но как-то раз, добираясь трамваем со службы домой, Соскэ вдруг хлопнул себя по колену. В дом он вошел бодрой походкой и прямо с порога спросил:
– Ну, как сегодня?
О-Ёнэ ничего не ответила, собрала, как обычно, костюм и носки, которые Соскэ снял, и направилась в маленькую комнату. Соскэ, идя следом, улыбаясь, спросил:
– Ты ждешь ребенка?
О-Ёнэ, молча, потупившись, старательно чистила пиджак, стоя у открытого окна. Потом все стихло, но О-Ёнэ не выходила. Тогда Соскэ сам пошел к ней. Зябко съежившись, О-Ёнэ сидела в полумраке перед зеркалом. Когда Соскэ ее окликнул, она ответила:
– Сейчас, – и поднялась. В голосе ее дрожали слезы.
Вечером муж и жена сидели у хибати, грея руки над железным чайником.
– Ну, как дела? – против обыкновения весело спросил Соскэ, и О-Ёнэ со всей отчетливостью вспомнила, какими оба они были до женитьбы.
