Приступы у О-Ёнэ постепенно прекратились, и, уходя из дому, Соскэ уже не тревожился, как прежде. Он готов был встретить Новый год без всякой пышности, как это бывало в других семьях, еще скромнее, чем обычно, даже без традиционных приготовлений, только бы избавить О-Ёнэ от излишних хлопот. Глядя на жену, словно ожившую, просветленную, Соскэ испытывал облегчение, как человек, чудом спасшийся от страшной трагедии. Но порой мысль о том неизбежном, что могло в любой момент обрушиться на его семью, туманом обволакивала мозг, вызывая безотчетный страх. И страх этот усиливался предпраздничной лихорадкой, пристрастием людей к суете и всему необычному, их желанием искусственно ускорить наступление Нового года. В такие минуты Соскэ нестерпимо хотелось остаться одному в сумрачном декабре, если бы только это было возможно. Когда наконец подошла его очередь и он сел в кресло, то из зеркала на него глянул совсем другой человек, по самый подбородок укутанный в белоснежную салфетку. В зеркале еще отражалась клетка с хозяйской птичкой, прыгающей на жердочке.
Благоухающий бриолином и напутствуемый праздничными поздравлениями и пожеланиями парикмахера, Соскэ вышел на улицу и сразу почувствовал себя свежим и бодрым. Вдыхая прохладный воздух, он не мог не признать, что совет О-Ёнэ подстричься помог ему обрести душевное равновесие.
По дороге домой Соскэ зашел к Сакаи уговориться о плате за пользование водопроводом. «Сюда, пожалуйста», – сказала горничная, но, против обыкновения, провела его не в гостиную, а в столовую. Фусума были слегка приоткрыты, и оттуда доносился смех. В доме Сакаи всегда бывало весело.
Хозяин сидел за большим, полированного дерева хибати, а жена его чуть поодаль, ближе к галерее. Позади хозяина висели на стене часы в продолговатом черном футляре. Слева от часов – стенной шкафчик с оклеенными плотной бумагой дверцами. На дверцах – рисунки тушью, литографии, два веера с извлеченными из них костяными планками.
Кроме хозяина и его жены в комнате сидели, тесно прижавшись друг к другу, две девочки в одинаковых кимоно с узкими рукавчиками и во все глаза смотрели на вошедшего Соскэ. Смех еще искрился в их глазах, дрожал на губах. Осмотревшись, Соскэ заметил еще одного человека, весьма странного вида, сидевшего почти у самого входа в почтительной позе.
Не прошло и пяти минут, как Соскэ понял, что этот человек, собственно, и являлся причиной веселого оживления. Жесткие, слегка выгоревшие на солнце волосы, словно припорошенные пылью, плотный, въевшийся в кожу загар. Белая хлопчатобумажная рубашка с керамическими пуговицами, домотканое стеганое кимоно и круглый плетеный шнурок, переброшенный через шею, напоминающий те, на которых обычно носят кошельки. Незнакомец, судя по всему, был жителем одного из отдаленных горных районов, которому редко выпадает случай побывать в таком большом городе, как Токио. Несмотря на холодное время, он то и дело вынимал полотенце из-за полинявшего темно-синего бумажного пояса, чтобы вытереть проступавший на верхней губе пот.
– Это торговец из провинции Каи, – представил его хозяин, – приносит на продажу в Токио тамошние ткани.
Торговец тотчас повернулся к Соскэ:
– Купи что-нибудь, господин хороший!
Только сейчас Соскэ заметил сваленные в углу самые различные шелка. Здесь был и первоклассный полосатый креп о-мэси, и ткань мэйсэн попроще, и некрашеное шелковое полотно «сироцумуги». Просто не верилось, что хозяин всех этих великолепных товаров такой простак. Жена Сакаи пояснила, что почва в его деревне – сплошь застывшая вулканическая лава, ничего там не растет: ни рис, ни каштаны, только тутовые деревья, и все жители вынуждены разводить шелковичных червей. Живут там очень бедно, только в одной семье есть стенные часы, всего трое детей ходят в школу второй ступени.
– Он говорит, что единственный на всю деревню знает грамоту, – смеясь, заключила хозяйка.
– Это чистая правда, госпожа, – очень серьезно произнес ткач, – никто, кроме меня, не умеет ни читать, ни писать, ни считать. Что говорить – гиблое место!
Ткач раскладывал ткань за тканью, приговаривая: «Купите, господа хорошие!» – и чисто по-деревенски торговался: «Уж больно дешево даешь, дай подороже, сделай милость! Да ты погляди, какой тяжелый, а выделка какая!» Он забавлял хозяев, они смеялись и, ничем не занятые, охотно вели с ним разговор.
– Но ты ведь должен есть, когда идешь из своей деревни в Токио?
– А как же! Без еды нельзя. Голод каждого доймет!
– Где же ты ешь?
– Где ем? Да в чайных ем. Это такой домик, где дают поесть, – ответил он на заданный в шутку вопрос хозяина. Но еще больше он всех насмешил, когда сказал, что до отвала наедается на постоялых дворах, потому как еда там очень уж вкусная, три раза на день ест, даже бывает совестно[24].
В конце концов ткачу все же удалось сбыть хозяйке штуку белого шифона и отрез шелка из крученой нитки. При этом Соскэ невольно подумал, что только люди со средствами могут купить перед самым Новым годом летнюю ткань.
