Соскэ легонько потряс О-Ёнэ, но она не проснулась, только волосы волнами рассыпались по подушке. Тогда Соскэ прошел на кухню. Грязная посуда мокла в неглубоком тазу с водой. Он заглянул к Киё и увидел, что она тоже спит, прислонившись к большой деревянной чашке на обеденном столике. Спал и Короку у себя в комнате, укрывшись с головой одеялом.
Пришлось Соскэ самому переодеться. Он добавил углей в хибати и поставил кипятить чайник. Посидел несколько минут в раздумье, а потом разбудил Короку и Киё.
Короку сказал, что до одиннадцати О-Ёнэ не просыпалась, а потом сам он, поев, лег спать, потому что не выспался.
– Сходи-ка к врачу, скажи, что О-Ёнэ со вчерашнего дня не просыпалась.
– Ладно, – ответил Короку и ушел. Соскэ вернулся к О-Ёнэ и, сложив руки на груди, стал внимательно на нее смотреть, не решаясь разбудить.
Немного погодя вернулся Короку. Врач как раз собирался с визитами, сообщил он, и обещал непременно зайти. «Может, нельзя ждать так долго?» – выразил опасение Соскэ, на что Короку ответил, что врач больше ничего ему не сказал. Тогда Соскэ сел у изголовья и стал терпеливо ждать, упрекая в душе и врача, и Короку за такую беспечность. Неприязнь к брату усугублялась воспоминаниями о том, в каком виде он явился накануне, как раз когда у О-Ёнэ был приступ. Узнав от жены, что брат часто приходит пьяный, Соскэ стал внимательнее к нему приглядываться и, убедившись в его легкомыслии, решил сделать ему как-нибудь внушение, но, зная наперед, что разговор такого рода приведет к ссоре, все его откладывал, боясь огорчить О-Ёнэ.
«Надо бы все ему сказать сейчас, пока О-Ёнэ спит, тогда, по крайней мере, что бы ни случилось, на ней не отразится».
Соскэ невольно взглянул на безучастное во сне лицо жены и, движимый тревогой, хотел тотчас же ее будить, но не хватило духу. Пока он колебался, пришел наконец врач.
Аккуратно, как и накануне, поставил рядом чемоданчик, спокойно попыхивая сигаретой, внимательно выслушал Соскэ, затем, сказав: «Сейчас посмотрим больную», – повернулся к О-Ёнэ. Долго слушал пульс, глядя на часы, затем приставил к сердцу черный стетоскоп, подвигал вправо, влево, все, как полагается, и достал наконец зеркало с круглым отверстием, после чего попросил Соскэ принести свечу. Свечей в доме не оказалось, и Соскэ велел Киё зажечь лампу. Врач приподнял больной веки и направил в зрачки отраженный в зеркале свет. На этом осмотр закончился.
– Лекарство подействовало чуть-чуть сильнее, чем следовало, – повернувшись к Соскэ, сказал врач, но, заметив настороженность в его глазах, поспешил его успокоить: – Да вы не волнуйтесь! Сердце и мозг в порядке, никаких отклонений нет, а это главное.
Соскэ почувствовал облегчение. Перед уходом врач объяснил, что прописанное им лекарство – это новое средство, которое, судя по данным, не так вредно, как другие снотворные, однако действие его бывает самым различным в зависимости от организма.
– Значит, пусть спит, пока сама не проснется? – на всякий случай спросил Соскэ. Врач ответил, что будить особой нужды нет.
После ухода врача Соскэ нестерпимо захотелось есть, и он прошел в столовую. Чайник уже вскипел, и Соскэ велел Киё подавать на стол. Но та, смутившись, ответила, что пока не готово. И действительно, время ужина еще не наступило. Не испытывая больше мучительной тревоги, Соскэ удобно расположился у хибати, съел маринованную редьку и проглотил кряду чуть не четыре чашки риса, политого кипятком. Через полчаса О-Ёнэ наконец проснулась.
К Новому году Соскэ захотелось подстричься, и впервые за долгое время он вошел в парикмахерскую. Посетителей было много, как всегда перед праздником, торопливо позвякивали в унисон несколько пар ножниц. В этой суете, царившей и в парикмахерской, и на улице, откуда только что пришел Соскэ, чувствовалось лихорадочное стремление людей избавиться от холода и поскорее перебраться в новый год.
В ожидании своей очереди Соскэ некоторое время курил, стоя возле печки, ощущая себя против воли втянутым в беспокойную жизнь большого мира, к которому не имел ровно никакого отношения, но почему-то должен был провожать старый и встречать новый год. Сам не имея никаких желаний, ни к чему не стремясь, он заразился всеобщей лихорадкой и уже не мог бездействовать.
