– Может, и вы, кстати, что-нибудь возьмете? – обратился Сакаи к Соскэ. – Ну хотя бы на будничное платье супруге?
Жена его уверяла Соскэ, что вряд ли представится еще случай купить так дешево. «А заплатите, когда хотите». Соскэ согласился купить для О-Ёнэ мэйеэн. Сакаи долго торговался, и ткач наконец уступил материю за три иены, посетовав:
– Не цена это, а слезы!
Все снова дружно рассмеялись.
Ткач, видимо, везде, куда бы ни пошел, говорил по-деревенски, потому что иначе не умел. Он обходил всех своих постоянных покупателей, пока от его ноши не оставались только темно-синий фуросики[25] да шнурок. Он сказал, что вернется ненадолго домой, проводит старый год и тотчас снова отправится в путь. Товару возьмет столько, сколько сможет унести, и к началу мая, когда у шелководов наступает страдная пора, возвратится с выручкой в свою деревушку, где перекатываются под ногами кусочки лавы, близ северного склона Фудзи.
– Чуть ли не пять лет он ходит к нам, и все такой же, – сказала жена Сакаи.
– Да, редко встретишь нечто подобное, – присовокупил муж. – И в самом деле, пробудешь нынче три дня дома, а потом смотришь: улицу расширили, день не прочтешь газет – а тут, оказывается, новую трамвайную линию открыли.
Размышляя обо всем этом, Соскэ с искренним сочувствием смотрел на ткача, который, дважды в год бывая в Токио, смог все же сохранить своеобразные черты жителя гор, особую манеру речи, одежду.
По пути домой, перекладывая под накидкой покупку из руки в руку, Соскэ никак не мог забыть торговца, буквально за нищенскую цену продавшего ему ткань, его бедную одежду, жесткие, цвета темной глины, волосы, на удивление аккуратно расчесанные на пробор.
Когда он пришел домой, О-Ёнэ как раз дошила новогоднее хаори для мужа, положила его под дзабутон, а сама села сверху вместо пресса.
– Перед сном положишь его под тюфяк, – обернулась она к Соскэ. О-Ёнэ от души смеялась, когда муж рассказал ей про торговца, и никак не могла налюбоваться подарком, приговаривая: «До чего же дешево!» Ткань и в самом деле была великолепной.
– Не понимаю, – сказала наконец О-Ёнэ, – какая ему от этого выгода?
– Не так уж это дешево. Просто торговцы мануфактурой, перекупщики, здорово наживаются на покупателях. – Сказано это было с таким видом, словно Соскэ прекрасно разбирался в подобного рода делах.
Постепенно разговор перешел на семью Сакаи. Живут в достатке, могут сколько угодно переплатить хозяину антикварной лавки, зато с бедным ткачом торгуются, чтобы приобрести по дешевке то, что понадобится лишь в следующем сезоне. Забот не знают, и потому в доме у них постоянно веселье. И вдруг уже совсем другим тоном, как бы поучая, Соскэ сказал:
– Дело не только в деньгах. Главное – дети. С детьми и беднякам весело.
В его словах О-Ёнэ послышался горький упрек, брошенный Соскэ самому себе. Она выпустила из рук шелк, который держала на коленях, и взглянула на мужа. Однако он ничего не заметил, весь поглощенный мыслью о том, что впервые за долгое время порадовал наконец жену – материя пришлась ей по вкусу. О-Ёнэ же не сказала ни слова, отложив разговор до вечера.
Спать они легли в одиннадцатом часу, как обычно. И О-Ёнэ, улучив момент, пока муж еще не уснул, повернулась к нему:
– Ты нынче говорил, что без детей скучно…
Соскэ вспомнил, что нечто подобное он действительно говорил, но лишь в порядке общих рассуждений, во всяком случае, не имея в виду ни О-Ёнэ, ни себя. Но жена, видно, придала его словам чересчур серьезное значение, и сейчас ему ничего не оставалось, как возразить:
– Я ведь не нас с тобой имел в виду.
Наступила пауза. Потом О-Ёнэ снова заговорила:
– Ты ведь считаешь, что мы скучно живем, потому и сказал так. Верно?
Говоря по совести, Соскэ следовало бы в этом признаться, но он не решился и, чтобы не огорчать едва оправившуюся после болезни жену, предпочел обратить все в шутку, но ничего из этого не получилось.
– Ну, раз ты так говоришь, может, и в самом деле у нас скучновато, однако… – Соскэ запнулся, но, так и не подыскав нужного слова, сказал лишь: – Ладно, ладно. Только, пожалуйста, не волнуйся.
О-Ёнэ промолчала.
– Вчера вечером опять был пожар, – сообщил Соскэ, стараясь отвлечь О-Ёнэ от этого разговора, но она продолжала:
– Я очень перед тобой виновата.
Сказала и осеклась, так и не договорив. Лампа стояла на своем обычном месте, в стенной нише на полочке, и Соскэ не видел лица жены, лежавшей спиной к свету, но голос ее не казался Соскэ глухим от слез. Он быстро повернулся на бок и вгляделся в лицо О-Ёнэ, едва видное в полутьме. О-Ёнэ тоже пристально на него смотрела и наконец заговорила прерывающимся голосом:
– Я давно хотела тебе сказать, но все не решалась, прости меня…
Соскэ ничего не понял, подумал было, что это истерия, потом засомневался и молчал в недоумении.
– У меня никогда не будет детей, – с трудом проговорила О-Ёнэ и заплакала. Видимо, эта мысль давно ее мучила. Ясность волной поднялась в душе Соскэ после этого горестного признания, но в растерянности он не знал, как утешить жену.
