Соскэ мог лишь удивляться той огромной разнице, которая существовала между его жизнью, старательно скрываемой им от посторонних глаз, и чуть ли не идиллически мирным существованием этих людей. Он только не знал, потому ли они предаются самосозерцанию, что на душе у них легко и спокойно, или, напротив, в самосозерцании обретают желанный покой.
– Все это не так просто, как может показаться с первого взгляда, – сказал Гидо. – Иначе кто бы из монахов стал по нескольку десятков лет терпеть невзгоды и лишения.
Он посвятил Соскэ в общие правила постижения Дзэн, рассказал о «задачах», задаваемых старшим монахом-наставником, в которые ученик должен вникать денно и нощно. Соскэ слушал все это с недоумением и беспокойством.
– Теперь я провожу вас в вашу комнату, – сказал наконец Гидо, поднимаясь.
Они миновали главный зал, где помещалось изображение Будды, и когда пришли в дальний конец галереи, Гидо раздвинул сёдзи и ввел Соскэ в небольшую комнату. Только сейчас Соскэ почувствовал, что Токио далеко и здесь он совсем один. Вокруг царила глубокая тишина, и, может быть, поэтому нервы Соскэ были напряжены до предела.
Прошел почти час, так показалось Соскэ, когда со стороны главного зала послышались шаги. Пришел Гидо.
– Наставник готов вас принять, – сказал он, склонившись в церемонном поклоне. – Пойдемте, если угодно.
Они прошли немного по главной аллее, и слева Соскэ увидел пруд с лотосами. Холода еще не миновали, вода в пруду словно застыла и была скорее мутной, нежели прозрачной. Несколько поодаль виднелся павильон с огороженной деревянными перилами галереей, которая как бы уходила за высокий, выложенный камнем берег и нависала прямо над водой. Весь этот исполненный изящества пейзаж напоминал традиционную японскую картину.
– Вон там живет наставник, – сказал Гидо, указывая на это довольно новое строение.
Они обошли пруд, поднялись по невысокой каменной лестнице и от возвышавшегося прямо перед ними большого храма свернули влево. Когда они подошли к дому, Гидо, извинившись, попросил Соскэ подождать, а сам пошел к черному ходу. Вскоре он вернулся и сказал:
– Прошу вас.
Соскэ последовал за Гидо и увидел человека лет пятидесяти с медно-красным румянцем и упругой кожей без единой морщинки. Он произвел на Соскэ впечатление бронзовой статуи. Только губы, чересчур толстые, казались дряблыми. Зато глаза как-то особенно блестели. «Словно меч в темноте», – подумал Соскэ.
– Пожалуй, все равно, с чего начать, – сказал наставник Соскэ. – Вот вам вопрос: какова была ваша сущность до рождения?
Последние слова были не очень понятны Соскэ, но он решил, что ему просто предлагают подумать над собственной сущностью, и не продолжал разговор. Уж очень смутно представлял он себе учение Дзэн. Вместе с Гидо они вернулись в «Одинокую обитель».
За ужином Гидо объяснил Соскэ, что утром и вечером полагается являться к наставнику и вести с ним беседу по заданному вопросу, что в первой половине дня бывает час проповеди, когда излагаются общие принципы Дзэн.
– Сегодня, пожалуй, вы еще не сможете найти ответ на вопрос наставника, – мягко сказал Гидо, – так что я зайду за вами завтра либо утром, либо вечером.
Еще Гидо сказал, что вначале очень тяжело долго сидеть в установленной правилами позе, посоветовал Соскэ зажечь ароматные палочки и, отмеряя по ним время, понемножку отдыхать.
Соскэ взял свечи и вернулся в отведенную ему комнату, в растерянности думая о том, что заданный монахом вопрос, в сущности, не имеет ничего общего с его нынешним состоянием. Он пришел сюда исцелиться от душевной боли, а ему вдруг задают вопрос, равнозначный сложной математической задаче, да еще говорят небрежно: «Поразмыслите хотя бы над этим». Он, разумеется, не возражает, раз уж ему так велели, а все же было бы куда разумнее обдумывать подобные вопросы, когда боль утихнет.
Но ведь он здесь по доброй воле, даже службу на время оставил. К тому же он не вправе проявлять легкомыслие, а тем самым и неуважение к человеку, давшему ему рекомендательное письмо, да и к Гидо, такому заботливому и внимательному. Соскэ решил взять себя в руки, насколько это было возможно в его состоянии, и погрузился в размышления. Куда это его приведет, что принесет его душе, этого Соскэ не знал. Иллюзия «просветления» была настолько прекрасна, что побудила робкого Соскэ пойти на риск и заронила в нем надежду.
Соскэ поставил в остывшую золу хибати зажженные курительные палочки и сел на дзабутон, приняв положенную позу. Солнце зашло, и в комнате вдруг стало холодно. Сидя неподвижно, Соскэ так озяб, что едва не дрожал.
В каком направлении у него должна работать мысль, да и о чем, собственно, надо думать, Соскэ представлял смутно. И вся его затея вдруг показалась такой же нелепой, как намерение пойти в гости, не зная адреса.
Мысли, то ясные, то сумбурные, проносились в голове, с поразительной быстротой сменяя друг друга, и Соскэ не в силах был остановить их бесконечный поток, который вопреки его воле становился все стремительнее.
