В тот же момент человек в хакама из грубой материи, сидевший в строгой позе рядом с Соскэ, молча поднялся, прошел в угол комнаты и сел прямо напротив выхода в коридор. Там на деревянной раме высотой фута в два и шириной в один висело что-то, похожее на гонг, очень тяжелое и массивное. Слабый огонек освещал его иссиня-черную поверхность. Человек в хакама взял с подставки деревянную колотушку, два раза ударил по гонгу, затем поднялся, вышел в коридор и направился в глубину дома. Шаги его постепенно замирали и наконец совсем стихли. Соскэ охватил трепет. Он попробовал представить себе, что делает сейчас человек в хакама, но из внутренних комнат не доносилось ни звука. У сидевших рядом с Соскэ в лице не дрогнул ни единый мускул. Только Соскэ ждал чего-то, что должно было появиться из глубины дома. Неожиданно раздался звон колокольчика и послышались чьи-то шаги. Из коридора показался человек в хакама, он молча вышел из дома и словно растворился в холодном воздухе. Теперь поднялся уже кто-то другой, тоже ударил в гонг и, ступая на пятки, пошел внутрь дома. Соскэ внимательно наблюдал за тем, что делают остальные, и, сложив на коленях руки, ждал своей очереди.
Когда до Соскэ оставался всего один человек, откуда-то донесся окрик, несомненно, грозный, хотя и несколько приглушенный расстоянием. Этот голос мог принадлежать только наставнику. Соскэ сразу узнал его, потому что запомнил еще во время первой беседы. Ушел наконец и ближайший сосед, и это окончательно лишило Соскэ спокойствия.
Соскэ, правда, кое-как подготовился к беседе с наставником, просто потому, что нельзя было не подготовиться. То, что он собирался сказать, на первый взгляд могло даже показаться вполне вразумительным, но было лишено глубины и истинного смысла. Он, собственно, и не рассчитывал на благополучный исход, да и не посмел бы ввести в заблуждение наставника. Никогда еще Соскэ не был так серьезен и искренен. Он мучительно стыдился своего недомыслия, из-за которого вынужден был предстать перед наставником с какими-то наивными, словно нарисованный колобок, рассуждениями.
Соскэ, как и все до него, ударил в гонг, терзаясь сознанием, что недостоин этой церемонии, которую совершает, словно обезьяна, подражающая людям, и почувствовал к самому себе презрение.
С трепетом душевным Соскэ вышел в холодный коридор. Комнаты по правую сторону все были темные. Соскэ свернул раз, потом другой и увидел в отдалении освещенные сёдзи. Дойдя до них, Соскэ остановился.
Он помнил, что должен преклонить колени и трижды низко поклониться, подняв при этом руки ладонями кверху. Но не успел Соскэ совершить первый поклон, как услышал:
– Довольно, входите!
В комнате, куда вошел Соскэ, царил полумрак. Здесь невозможно было бы прочесть даже самые крупные иероглифы. Соскэ вообще не помнил человека, который мог бы читать при таком скудном свете. Он ничем почти не отличался от лунного, разве что был чуточку ярче. Казалось, еще немного, и он исчезнет совсем.
В этом призрачном свете Соскэ увидел наставника, закутанного по самую шею в монашеское одеяние не то цвета хурмы, не то чая. На лице его, будто отлитом из меди и неподвижном, навсегда, казалось, застыло выражение бесстрастия и суровости, и этим оно особенно привлекало.
Не помня себя от страха, Соскэ сел, но едва произнес несколько слов, как монах его прервал:
– Все это общеизвестно. Надо приходить с чем-нибудь необычным, значительным.
Соскэ ушел, как побитая собака, и тотчас же за его спиной резко прозвенел колокольчик.
Кто-то позвал из-за сёдзи: «Нонака-сан, Нонака-сан». Соскэ очнулся было и хотел откликнуться, но тут же снова уснул, будто провалился.
Спустя немного он окончательно проснулся и испуганно вскочил. На галерее, куда он вышел, Гидо, с подхваченными тесемкой рукавами, производил уборку. Выжимая покрасневшими от холода руками тряпку, Гидо приветливо улыбнулся:
– Доброе утро.
Он, как и накануне, уже успел совершить весь утренний ритуал. Соскэ вспомнил, что его будили, и почувствовал неловкость.
– Сегодня я, к стыду своему, снова заспался.
С тем же чувством неловкости Соскэ пошел к колодцу и быстро умылся. Начавшая отрастать борода колола руки, но Соскэ не обращал внимания, все его мысли были сосредоточены на Гидо, которого он не переставал сравнивать с собой.
Еще в Токио, получая рекомендательное письмо, Соскэ слыхал, что Гидо человек чрезвычайно достойный, преуспевающий в постижении учения Дзэн. К тому же он был старателен, как хороший слуга, и скромен. Глядя, как он трудится, его можно было принять за храмового эконома, за служку, только не за монаха, который заслужил право поселиться в отдельной келье.
До пострижения Гидо был скульптором и приходил сюда постигать учение Дзэн. По семь дней мог сидеть неподвижно в положенной позе. Потом наконец вставал, но еле двигался, держась за стенку, – так ныли от усталости тело и ноги. В тот день, когда на него снизошло просветление, он, не помня себя от радости, взбежал на гору за храмом, воскликнув: «Весь мир – это Будда!» После этого он принял постриг.
