С чувством признательности Соскэ сел к очагу напротив Гидо. Как только они покончили с трапезой, Соскэ вернулся к себе и снова очутился лицом к лицу с вопросом о том, кем он был до рождения, вопросом довольно странным и лишенным, в сущности, смысла. Соскэ в этом не сомневался, а потому, сколько ни размышлял, ни к чему не пришел, и вскоре у него пропала всякая охота думать. Он вдруг вспомнил, что еще не написал жене, обрадовался, что нашлось занятие, достал бумагу и конверт и принялся за письмо. Похвалил тишину и покой, чистый прозрачный воздух, климат, более мягкий, чем в Токио, что, вероятно, объяснялось близостью моря, доброту и любезность монаха, написал, что еда не очень вкусная, а постель не очень чистая. Все это заняло несколько страниц, в которых не было ни слова о мучительных размышлениях, обостривших неврастению, о боли в ногах, когда приходится подолгу сидеть неподвижно. Наконец-то нашелся предлог ненадолго покинуть храм. Соскэ наклеил марку и поспешил в город опустить письмо. Тревога за жену, мысли о Ясуи, думы о том, кем он был до рождения, не давали Соскэ покоя, и, побродив немного, он вернулся в храм.
Наступил день, когда Соскэ увидел продавца туши, о котором говорил Гидо. Продавец молча протянул Гидо чашку для риса, получил свою порцию и так же молча сложил руки в знак благодарности. Здесь не полагалось шуметь, даже разговаривать, чтобы не мешать размышлениям, и Соскэ вдруг испытал стыд за свое легкомыслие накануне.
После еды они втроем некоторое время беседовали у очага. Мирянин рассказал, как, предаваясь однажды размышлениям, вдруг задремал, а очнувшись, почувствовал радость, будто достиг просветления. Каково же было его разочарование, когда, открыв глаза, он обнаружил, что это заблуждение и он остался таким, как был. Рассказ его позабавил Соскэ и в то же время принес ему некоторое утешение. Значит, не он один проявляет непозволительное легкомыслие. Но когда они стали расходиться по своим комнатам, Соскэ вновь почувствовал беспокойство, потому что Гидо сказал:
– Вечером зайду за вами, так что оставшееся время проведите в размышлениях над заданной вам задачей.
Соскэ вернулся в свою комнату с ощущением, будто твердые неудобоваримые рисовые лепешки комом застряли в желудке. Он снова зажег курительную палочку и принял положенную позу. Мысль о том, что надо приготовить хоть какой-нибудь ответ, не давала покоя, но высидеть до вечера не хватило терпения, и Соскэ не мог дождаться, когда наконец явится Гидо звать его к ужину.
К тому времени, когда солнце стало клониться к западу, Соскэ изнемог не только телом, но и душой. Солнечные блики быстро исчезли с оклеенных белой бумагой сёдзи, а с пола все сильнее тянуло холодом. С самого утра не было ветра, и деревья стояли, не шелохнувшись. Соскэ вышел на галерею и посмотрел на небо, видневшееся за черной черепичной крышей. Оно постепенно тускнело, теряя синеву.
– Осторожно, – сказал Гидо и стал спускаться по темным каменным ступенькам. Соскэ шел следом. Вечером здесь была кромешная тьма, не то что в городе, и Гидо нес бумажный фонарь. Когда наконец они спустились, над ними, скрыв небо, сомкнулись деревья, росшие по обеим сторонам дороги. Разглядеть в темноте листья было невозможно, но их густой зеленый цвет, который воображение рисовало Соскэ, словно проникал в каждую складку одежды, и от этого становилось еще холоднее. Даже фонарь казался зеленоватым и очень маленьким в сравнении с деревьями, представлявшимися Соскэ чуть ли не исполинскими. Его скупой свет выхватывал из мрака серые клочки дороги, тут же исчезавшие во тьме. Вместе с маленьким кружком света двигались тени Гидо и Соскэ,
Они миновали пруд с лотосами и стали подниматься вверх. Соскэ вечером здесь еще не был и шел не очень уверенно, раза два даже споткнулся о камни. К дому наставника можно было пройти еще и боковой дорожкой, но Гидо решил повести Соскэ более удобным, хотя и более длинным путем.
В темной прихожей стояло несколько пар гэта. Стараясь не наступить на них, Соскэ вошел в довольно просторную комнату, где сидели человек шесть-семь, кто в черном одеянии, кто в хакама, надетых по торжественному случаю поверх кимоно. Сидели они вдоль двух стен, образующих прямой угол, по обе стороны дверей, одна из которых вела в самое комнату, а другая – в глубь дома. Соскэ поразило суровое бесстрастие и сосредоточенное молчание всех этих людей. Губы их были плотно сжаты, брови сдвинуты. Ни малейшего интереса к окружающим, кто бы ни вошел. Ничто, казалось, не могло смутить их покоя, они сидели неподвижно, словно изваяния, в этой нетопленой комнате. Зрелище было поистине впечатляющее, более впечатляющее, чем сам этот храм с его холодом; у Соскэ даже мороз пробежал по коже.
Но вот в глубокой тишине послышались шаги, они становились все громче. Затем из коридора появился монах. Он молча прошел мимо Соскэ и удалился куда-то в темноту. Тут вдруг из глубины дома донесся звук ритуального колокольчика.
