- ...Ты хотел обладать мною, князь среди смертных? - раздался необыкновенно мягкий, мелодичный голос по ту сторону рамы и девушка соблазнительно улыбнулась. Никитский физически уже не мог отвести взгляда от её фиалковых глаз, они буравили его, не отпускали, они видели его насквозь и знали о нем все, даже то, чего, казалось, не знал и он сам... - Это возможно... Как там говорил один выскочка из Назарета? 'Все возможно верующему', а-ха-ха-ха-ха! - мелодичные колокольчики зазвенели в ушах Никитского и от их сладостной музыки пламень вожделения стал просто непреодолим. Он инстинктивно чувствовал, что он уже перешел грань между жизнью и смертью одной ногой, но также он понимал, что переступит через неё и второй ногой с такой же неизбежностью, как кролик попадет в пасть загипнотизировавшей его змеи или муха, угодившая в сеть, на обед к пауку. Никитский смутно помнил, что 'Назарет' - это что-то очень и очень важное, что стоит только вспомнить, что же точно означает это слово, может, он и получит шанс на спасение, но... Вспоминать не хотелось! 'Да!' - говорило его сердце, 'да!' - вторила ему плоть, - 'пусть будет смерть, пусть будет все что угодно, только бы получить ЕЁ, только бы получить!' - и отравленный страстью мозг с неизбежностью тоже сказал свое вялое 'да'... И как только это произошло, девушка вдруг размахнулась и бросила прямо в него свои цветы из лукошка, громко прокричав какие-то слова на незнакомом языке - гортанном, в котором почти каждое второе слово состояло из шипящих звуков. Что-то щелкнуло и солнечный свет из картины теперь уже бил в спальню Никитского, как если бы тот стоял напротив раскрытого на улицу окна ... А потом девушка просто перешагнула через раму и оказалась в комнате прямо перед Никитским, в шляпке, в платьице, точь-в-точь как на портрете, таким же образом, как если бы некая шаловливая гостья решила зайти в комнату, расположенную на первом этаже, непосредственно через открытое по случаю летней жары окно.
Она довольно осмотрелась и прошлась по комнате, как бы забыв о Никитском.
- Хоромы так себе, но пока сгодятся... Во всяком случае лучше, чем на чердаке в этой собачьей конуре, а-ха-ха-ха!.. Эй, ты, человечек, слышишь меня? Никитский почувствовал, что его потянула к девушке, которая стояла уже в центре спальни, какая-то неодолимая сила. Он против воли подбежал к ней и рухнул ниц, а девушка поставила прямо ему на голову свою ножку в изящной туфельке-босоножке и презрительно скривила губы:
- Такова моя воля! Отныне мой Художник будет жить здесь! Ты меня понял, собака? Кровь прилила к лицу Никитского - никто и никогда не обращался с ним так! -, но ножка девушки была необыкновенно тяжела - она придавливала его к полу, как 150 килограммовая штанга!
- Да... - прохрипел Никитский.
- Не 'да', а 'как будет угодно Вашему Высочеству', сволочь, кар-р-р-р! - раздался каркающий голос и из рощицы, что на портрете, в комнату влетел большущий иссиня-черный ворон, сел на спину Никитскому и больно клюнул его в затылок.
- Совсем оборзели эти денежные мешки, м-мяу! Чуть только денег наворуют, а уже возомнят себя невесть кем! Богами возомнят, черти их раздери, м-мяу! - злобно мяукнул такого же цвета и оттенка кот, ростом с порядочного дога, выпрыгнувший вслед за вороном из темной рощи на портрете, и, встав на задние лапы, тяпнул левой передней лапой Никитского по уху.
- Кар-р-р-р, не говори! - поддакнул ворон. - Да какие из них боги? Кар-р-р-р! Вот раньше боги были - это да... Помню я эти времена - солнцеокого Аполлона, как он целые города сжигал своим огненным взглядом, ненасытного быкоголова Молоха, который мог сотню визжащих младенцев сожрать за раз и даже не поперхнуться! А эти мрази?! Что они могут? Только деньги воровать да с бабами нежиться! Кар-р-р! Давай разобьем его рожу в мясо, госпожа, не нравится он мне! Как того, который осмелился назвать тебя 'трупом'!
- М-мяу! Наслаждение...
- Ну, зачем же так, друзья, зачем же? - рассмеялась девушка. - Мы же, в конце концов, в гостях, а ведем себя как бандиты с большой дороги! И потом, без этого старикана я бы не обрела свою свободу, а потому - да здравствует свобода! - радостно взмахнув руками, она, наконец, сняла свой каблучок с бритой под 'бокс' головы Никитского, а кот и ворон в одно мгновение вспыхнули потоком лилово-фиолетовых искр и превратились в двух изысканно одетых во все черное молодых людей. У 'ворона' на лице был чересчур крупный клювообразный нос и сам он был немного горбат, с длинными и тонкими по-птичьи ногами и руками, а у 'кота' - выдающиеся белые клыки во рту и немного кошачьи зеленые глаза - во всем остальном они были как братья-близнецы: глаза у них горели - хищным огнем и светились в полутьме, у каждого на поясе была шпага и кинжал в серебряных ножнах, на ногах - туфли с серебряными пряжками, бархатные короткие штаны до колен и камзолы на шнурках с высокими стоячими воротниками, а на головах у них были береты с перьями.
