— Может получиться, что как только приедем, придётся разворачивать коней, чтобы отразить атаку.
— Они будут вымотаны не меньше нас, сэр.
— Значит, будет запоминающаяся поездка.
Лист кивнул, глядя на лес.
— Никогда не видел столько бабочек в одном месте.
— Они мигрируют, как птицы.
— Говорят, река сильно обмелела.
— Хорошо.
— Но брод узкий. Река по большей части течёт в ущелье.
— На коне ты так же ездишь, капрал? То туда потянешь, то сюда.
— Просто уравновешиваю, сэр.
— Что твои видения говорят о реке?
Выражение лица Листа стало напряжённым.
— Это граница, сэр. За нею лежит прошлое.
— А каменные круги здесь, на холме?
Юноша присмотрелся.
— Худов дух, — пробормотал он, затем взглянул в глаза историку.
Дукер хмуро улыбнулся и собрал поводья.
— Вижу, Дурные Псы уже скачут вперёд. Не стоит заставлять их ждать.
Громкий лай разорвал воздух, когда историк рысью подъехал к группе офицеров в авангарде. Он с удивлением увидел, что среди виканских псов прыгает маленькая комнатная собачка, её некогда ухоженная длинная шёрстка свалялась и сбилась в колтуны.
— Я-то думал, этого таракана давно уже переварил кто-нибудь из псов, — заметил Дукер.
— А я уже жалею, что не переварил, — ответил Лист. — От лая уши болят. И только посмотрите — скачет так, будто заправляет стаей.
— Может, и заправляет. Умение себя поставить, капрал, часто имеет значение, которое не стоит недооценивать.
Колтейн развернул коня, когда они приблизились.
— Историк. Я снова вызывал капитана инженерной роты. Начинаю думать, что его вовсе не существует — скажи, ты его когда-нибудь видел?
Дукер покачал головой.
— Боюсь, нет, хотя меня уверяли, что он ещё жив, Кулак.
— Кто?
Историк нахмурился.
— Я… боюсь, не могу припомнить.
— Вот именно. Мне кажется, у сапёров просто нет капитана, и они не очень-то хотят им обзаводиться.
— Такой обман довольно тяжело было бы поддерживать, Кулак.
— По-твоему, они на это не способны?
— О, вовсе нет, Кулак.
Колтейн ждал, но историку больше нечего было сказать по этому поводу, и через некоторое время Кулак вздохнул.
— Поедешь с Дурными Псами?
— Да, Кулак. Тем не менее я бы просил оставить капрала Листа здесь, с основной колонной…
— Сэр!..
— Ни слова, капрал, — отрезал Дукер. — Кулак, он ещё далеко не так здоров.
Колтейн кивнул.
Между Кулаком и историком вдруг возникла лошадь Бальта. Сулица старого воина молнией вылетела у него из руки и устремилась в высокую траву рядом с дорогой. Лающая собачка взвизгнула и помчалась прочь, словно ободранный мячик из глины и соломы.
— Худов зуб! — зарычал Бальт. — Снова!
— Неудивительно, что он не замолкает, — заметил Колтейн. — Ты же его каждый день пытаешься убить.
— Тебя отчитала комнатная собачка, дядя? — поинтересовался Дукер, приподнимая брови.
— Поосторожней, дед, — прорычал покрытый шрамами виканец.
— Вам пора ехать, — сказал Дукеру Колтейн, его взгляд молнией метнулся к новой фигуре. Историк обернулся и увидел Бездну. Она была бледна и казалась погружённой в себя. Чистая боль по-прежнему плескалась в её тёмных глазах, но в седле колдунья сидела прямо. Её ладони почернели, включая кожу под ногтями, будто она окунула руки в дёготь.
Горе затопило душу историка, и он отвёл взгляд.
Когда они добрались до опушки леса, бабочки взвились с дороги. Лошади попятились, некоторые столкнулись с задними, и то, что минуту назад казалось картиной неземной красоты, грозило теперь принести хаос и травмы. Затем, пока кони взбрыкивали, фыркали, трясли головами, два десятка собак рванулись вперёд и побежали перед отрядом. Они прыгали в рои насекомых, так что те взлетали над дорогой.
Пока Дукер сплёвывал похожие по вкусу на мел крылышки, он вдруг обратил внимание на одного из псов и поражённо потряс головой.
Порядок восстановили, собаки расчистили дорогу, и отряд поскакал дальше лёгким галопом. Вскоре Дукер приспособился к ровному ритму. Никакого привычного крика, шуток или виканских походных песен не было слышно — только топот копыт и диковинный шепоток сотен тысяч крылышек в воздухе.
Скачка стала какой-то нереальной, свелась к ритму, который казался вневременным, будто всадники ехали по реке тишины. По обе стороны дороги папоротник и сухостой сменились группками молодых кедров, на этом берегу реки их было слишком мало, чтобы назвать лесом. От старых деревьев остались только пни. Рощи стали фоном для бесконечного движения бледно-жёлтого марева, от постоянного трепетания крылышек по сторонам у Дукера разболелась голова.
