Там, где недавно были только облака, из этих облаков родилось нечто. Амир не мог подобрать иного сравнения: как будто небо разделилось, стягивающая его кожа разорвалась, и из-под нее проступила плоть.
И еще как проступила. Появилось крыло, длинное и чешуйчатое, заполнив половину поля зрения. Оно упало, словно якорь. Потом из расселины в небе возникло другое крыло, точно такое же, невообразимое. То были два кинжала, но одновременно два крыла, и Амир знал, что существо, которому они принадлежат, норовит прорваться из своего жилища в небе.
То был не Кука. Это был Бессмертный Сын раз в пять крупнее.
Калей схватила Амира за руку и потянула прочь от речного берега. Ну почему она не может оставить его в покое? Ему так хочется увидеть, что же там появляется из облаков. Увидеть то, что поглотит остатки заката, пока не останется только тьма; и, когда пустая душа этой твари высвободится из мембраны небес, наступит хаос, которого Амиру не пережить, и тем не менее ему хочется смотреть, смотреть, смотреть…
Он чувствовал, что каким-то образом связан с этим существом, и в этот миг застывшего одиночества эхо ударов сердца Бессмертного Сына отдавалось в оледеневшей груди Амира.
Темнота стала непроглядной, как если бы они вновь очутились внутри Завитка. Сам того не сознавая, Амир позволил оттащить себя с берега в лес, и в этот миг молния разорвала небо. Рык, сравнимый с ревом тысячи слонов и слышный во всех девяти королевствах, сотряс тишину Внешних земель… и самое основание его души.
Вишхуман был первым царственным младенцем, родившимся с клеймом пряностей. Нет нужды говорить, что махарани Гулеба не удосужилась тщательно все обдумать, прежде чем тайно возлечь с мужчиной из вратокасты.
– Ты что натворил? – Калей ударила его по щеке.
Амир обливался потом, не зная, страх ли тому причиной или влажность.
Тень упала на лес, тьма накатывала на них волнами. Далеко наверху к хлопанью крыльев добавился странный запах. Через несколько секунд он оформился в аромат шафрана.
Тоска огнем обожгла сердце Амира.
Дом.
Аромат висел в воздухе, и Амир ловил его, как ловил запах еды, которую готовила амма. Видение баночек для специй на пыльных полках; банки почти пустые, они тоскуют, ожидая следующего пайка для Чаши, их голодные рты раскрыты в желании получить шафран. И посреди всего этого – амма, с ее бесконечными призывами к воздержанию и экономии пряностей, пока дело не дойдет до идеального кушанья, – кушанья, что вытащит чашников из всех убогих углов и приведет к ее порогу. Закончится обед расмалаем[70], поданным с миндалем, который Амир украл на рынке.
Повторный рев вывел Амира из забытья, стекающие капли пота жгли место, в которое пришлась недавняя пощечина.
Что натворил? Что он натворил?
– Ничего я не натворил, – ответил он, вырываясь из хватки Калей.
Сердце стучало, внутри все сжималось от тоски по оставленному дому. Запах шафрана был таким сильным, что он готов был убить, лишь бы ощутить вкус блюда с этой специей. Не это ли называется одержимостью пряностями? Он вроде считал себя не подверженным этому пороку. И тем не менее здесь, во Внешних землях, вдали от дома, оказался охвачен им.
Они пробирались по темному лесу, пока не дошли до увитого ползучими растениями кургана. В его подножии нашлась небольшая пещерка, где Калей развела костер. Тепло касалось кожи Амира, слизывая с нее пот.
– Это один из старейших Бессмертных Сынов, что патрулирует Внешние земли, но всегда близко к Устам, – сказала Калей. – Рядом с Иллинди. На нашем древнем языке мы называем его Кишкинда. Он повинуется приказу Уст, и только Уст. – Она выхватила тальвар и приставила его Амиру к горлу. – Выкладывай всю правду.
– Какую правду? – Амир захлопал глазами.
– Почему ты на самом деле оказался здесь. Уста не стали бы посылать Бессмертного Сына так далеко от его логова, не будь у одного из нас дурных намерений. И это точно не у меня. О чем ты мне не сказал?
Рука Амира метнулась к шамширу. Калей невозмутимо наблюдала за ним.
– Амир, я тебя в мгновение ока убью. Прошу, не держи меня за дуру. Ты сказал, что пошел сюда, потому что Уста тебе угрожали. Но мне все сложнее в это верить.
Журчание реки за зарослями, где они спрятались, топило сопротивление в голове у Амира. Лучи луны коснулись кустов, и в их неверном свете и свете костерка под курганом Калей казалась судией. Она держалась спокойно, и это пугало Амира. Он медленно убрал руку с шамшира.
Калей посмотрела через кроны деревьев на тени, движущиеся по небу, затем снова вперила взгляд в Амира. Врата, он знал, что этого разговора не избежать. Знал, что пожалеет о ее спасении из Мешта.
В конечном счете это она его спасла.
