– А ты… любила кого-нибудь? – задал вопрос Амир. – Или тебе казалось, что любишь?
Калей молчала достаточно долго, чтобы ее можно было заподозрить в стремлении состряпать ложь, подкрепленную ее суровым и неприступным видом, потом произнесла «нет» тоном, не оставлявшим места сомнениям.
– Я исполняю свой долг, – пояснила девушка. – То, что Мадира сделала с моим отцом, намеренно или случайно, лишь оправдывает мою цель, но не определяет ее. Долг предписывает мне, что делать. Я замужем за Устами.
У Амира последнее слово стало уже вызывать раздражение.
– Ты ни о чем, кроме долга, не думаешь? Жизнь существует и за его пределами.
– Такая жизнь лишена смысла. – И не успел Амир нарушить ход ее мысли, она взорвалась гневной тирадой: – Меня ли в этом винить? Просила я посвящать меня одному служению долгу? Нет. Как и ты не просился в носители. В детстве я хотела жить с тетей. Вдали от родителей. Вдали от всех прочих. В большом песчаном дворце в Иллинди, в королевских палатах, угощаясь яблоками и гранатом, распевая песни и обучаясь танцам. Я мечтала вырасти придворной дамой, носить дорогие одежды и, быть может, в один прекрасный день стать избранной, чтобы заседать среди Кресел. Я мечтала, что однажды… я стану следующим Ювелиром.
Амир воззрился на нее. Не может такого быть. Но почти тут же сообразил, что может.
– Чтобы ты имела возможность по своему хотению посещать восемь королевств. Как делал это Маранг, ведя торговлю через Карнелианский караван.
Калей кивнула:
– И даже больше. Но мне этого не позволили. В восемь лет меня заперли в пещерах горы Илом и велели исполнять долг перед Устами. И я исполняла, потому что всегда была послушной дочерью. К тому же я была ребенком, видела в пещерах Маранга и думала: «Вот, ему же удается сочетать одно с другим, быть воином юирсена и Ювелиром». И я продолжала идти по тропе, потому что это наполняло мою жизнь смыслом. У тети был шанс слепить из меня другую личность, но вместо этого она отдала меня отцу и Марангу. Теперь слишком поздно. Не знаю даже, стану ли я когда-нибудь Ювелиром – думаю, едва ли, – но я определенно не хочу быть той, кем стала бы, останься я с тетей.
«Вот так жизнь, – подумалось Амиру, – всегда оборачивается, чтобы посмотреть на призраки людей, которыми ты мог стать».
На следующее утро они выбрались из пещеры и снова пустились в путь. Море не до конца еще скрылось из виду. Густая влажность осаждалась на коже. При каждом шаге с локтей и подбородка срывались капли пота. И с каждым часом запад все больше приобретал обличье бесконечной череды лесов и холмов, полной зловещих шепотов и мертвенных стонов.
Что-то наблюдало за ними. Кости Амира заныли, соглашаясь с предчувствием. То, как шелестела листва на ветру, как воздух не доносил запаха ни единой специи, но и не убеждал в отсутствии оных, подсказывало Амиру, что они не одни. Не-тишина охотилась на него, словно он был недоеденным блюдом, и молодой человек знал, что Уста продолжают объявленную войну.
Но делиться этим соображением не спешил. Ни к чему изливать свои страхи на Карим-бхая и Калей, хотя он был уверен, что оба спутника поспешат объявить их прихотью воображения, как будто зрелища одного чудовища, встретившего свой конец, для них недостаточно.
Амир то и дело поглядывал на компас Хасмина. Вид его служил постоянным напоминанием о том, через что ему довелось пройти. И не все из пережитых событий были плохими, говорил он себе. Может, благодаря им они остались живы. В этом утешении он черпал силы, чтобы бороться с тяжестью на сердце.
Калей в очередной раз удалось преодолеть неуверенность. Она по-прежнему мало разговаривала, но ходила мрачнее тучи. «Маленькая победа, – подумалось Амиру. – В конечном счете она возвращается домой. Или, по меньшей мере, идет в направлении дома. От такого любой приободрится. Приятно думать о месте, где можно дать отдохнуть усталым членам и выспаться всласть. Где все кажется безопасным и родным, где никто не норовит убить тебя или покалечить. Там даже самая отравленная вода пьется как нектар».
Амира удивило, как сильно ненавидел он свой дом. Для него он был сплетением шипов и крапивы, со стенами из колючего шиповника и дырявой кровлей, через которую стекает едкий, как кислота, дождь. И вот теперь он мечтал обрести новый дом, где у него будет то, чего нельзя найти ни в каком другом месте, – душевная свобода.
Они достигли подножия горы, где, согласно карте Мадиры, располагалось поселение. Гора занимала все поле зрения и вздымалась, как огромная стена, отроги ее доставали до облаков, теряясь за пологом тумана. Амир всей грудью вдохнул спускающийся с высот воздух. Врата, самое время это сделать.
От его волнения исходит собственный запах.
Медленно повернув голову, он обменялся с Карим-бхаем понимающим взглядом. Он надеялся, что Илангован и другие из вратокасты ждут их.
Солнце клонилось к западу, озаряя расстилающийся внизу лес. На склоне паслись дикие козы. Чем выше взбирались путники, тем холоднее и пустыннее становилось. Дважды им приходилось делать привал, чтобы Карим-бхай дал роздых ногам и отдышался.
