Они прошли под внушительной каменной аркой, потрескавшейся, как свод Врат пряностей. По обеим ее сторонам стояли човкидары с жезлами в руке, лбы их были отмечены куркумой, а на полах одежд сиял герб торговли пряностями.
На входе их объявили как спутников махараджи Орбалуна из Ралухи. Никто не выказал удивления таким отклонением от обычного состава свиты, куда включались члены семьи или достопочтенные министры из высших кругов Ралухи: начальники шелка, меда, стали и тому подобные, восседавшие на груде серебра и ждавшие своей очереди угодить махарадже. На этот раз Орбалун, похоже, решил изменить рутине. Никаких министров из Ралухи. Ни одного члена семьи. Карим-бхай, Амир и Калей – вот и вся процессия неподобающих персонажей, которую предстояло возглавлять Орбалуну в эту самую знаменательную из ночей.
Хасмин напомнил Амиру, что тоже является частью этой причудливой свиты, ткнув его концом жезла.
– Стой в углу, не высовывайся, – прошипел он ему на ухо. – Не позорь махараджу, пригласившего тебя на пир. Ты даже шаркать ногами по этому мрамору не достоин.
Подталкиваемый Хасмином, Амир направился к ближайшей колонне, но взгляд его уже обшаривал зал в поисках Харини. Любое движение тени, любой проблеск света, любые звуки шагов или скрип двери приводили его в крайнее возбуждение. Его порывистость раздражала Калей. Девушка сосредоточенно созерцала роскошную обстановку: подвешенные под потолком люстры, плавающие огни, вьющиеся колонны из цветов, выполняющие роль драпировки, ароматизированные корицей свечи, наполняющие воздух сладостью, знамена вокруг похожих на горы столбов, поддерживающих свод, пруд с лотосами в центре дарбара… Вокруг пруда сидели женщины с гирляндами из цветов жасмина. Одна их нога была опущена в воду, другая поджата под себя, руки взмывали, разбрасывая розовые лепестки по ковру под ноги прибывающим гостям, белые волосы собраны в пучки в форме тростника и морского цветка, браслеты на руках были коричневые, как печенье с корицей. За ними на помосте стоял трон, на котором восседала блюстительница престола – рани Зариба.
Амир резко втянул воздух. Все было слишком далеко, слишком драгоценно, чтобы касаться и даже задерживаться взглядом дольше чем на миг. Врата, у него голова шла кругом.
– Ох уж эти королевские особы, – промолвил тем временем Карим-бхай, уперев руки в бока и усмехнувшись.
Из тени колонны, к которой они жались, Амир следил за взглядом Карим-бхая, наблюдающим за собранием из сотни с лишним персон. Здесь были блюстители престолов с супругами, принцы, принцессы, министры с сыновьями и дочерями, верховные стражники и их гордые колесничие, пожилые мастера специй и их жуликоватые помощники, прославленные алхимики и астрономы из Ванаси, архитекторы из Талашшука, торговцы кокосом из Мешта, безмолвные артисты из Амарохи. Вся эта публика гордо держала головы, плотно затянутые в тюрбаны и покровы, тонкие губы казались чертой, проведенной кистью под носом, сжатые рты скупо цедили слова, одежда была безупречной, а драгоценности сверкали, говоря о роскошных имениях, вроде тех, что располагаются вдоль улицы Раджапаадхай в Ралухе. То были высокожители, которые, подобно своим предкам, отпрыскам и соседям, хранили во внутренних покоях груды драгоценностей, нажитых благодаря тому, что их пальцы были глубоко запущены в котел торговли пряностями.
– Меня сейчас стошнит, – шепнул Амир Карим-бхаю. – Полюбуйся, как они держат бокалы с вином.
Пальцы гостей деликатно обвивали стекло, как если бы более плотное сжатие нанесло урон не только бокалу, но и статусу держащего. Просто с души воротит! Амир предпочел бы отведать домашнего пальмового вина с пряностями из обычной лоты[60], чем пить в этой похоронной компании недотрог.
Тем не менее кое-что заставляло его не отрывать взгляда от общества придворных.
От входа в зал до колонны, где они стояли, да и во всех прочих местах, в воздухе разливался аромат корицы. Всем этим ослепительным парадом богатства правили кондитеры: слуги с припудренными мукой подбородками сновали с проворством контрабандистов, доставляющих розмариновые лакомства. Амир провалился в прошлое. Сладости кружными тропинками вели его в детство – к джалеби и балушахи[61] и коронному блюду аммы – паку с гхи; к сахару на губах и потерянной невинности; к скромным желаниям, сводящимся к гармонии брака с деликатесами.
Корица была свидетельством того, как специи, вместо того чтобы приносить пользу желудку человека, становятся источником сладких желаний для ума.
Врата, тут легко отвлечься! Что нужно здесь Амиру? Ах да: Харини, Мадира, Илангован. Его чувства оказались притуплены магией дворцового зала, попали в коричную ловушку.
