— По старым обычаям небось? — шутливо отвечает председатель. — Когда же?
— Завтра вечером.
— Постараюсь прийти, ежели ничего у меня не случится…
— До самого утра будем тебя ждать! — заявляет счастливый новосел и уходит, на ходу натягивая шапку.
Бай Тишо, глядя на сгорбленную его спину и худые плечи, думает: «Переселенцы… Бегут от родных гор, точно от злой мачехи. Где заночуют, там и строят себе дома. Большие дома: чтобы хватило и детям и внукам. Им и в голову не приходит, что эти будущие люди, дети и внуки, могут не одобрить их выбор, как они сейчас не одобряют выбор своих отцов и дедов… Приглашает гостей — соседей. А родственников там не будет или если придут, то, верно, только на ужин, а на следующий день постараются пораньше уехать».
Только когда незнакомец исчез за углом, председатель вспомнил, что не спросил ни имени, ни адреса.
Махнув рукой, он идет искать тесло и гвозди — калитку поправить, только ничего не может найти. «Эх, Тишо, — говорит он себе. — Какой же ты после этого хозяин? Хороший хозяин, подними его даже ночью, спросонья скажет, где что».
Ясно, что с калиткой сегодня ничего не сделаешь. Он ходит по двору, смотрит. Мотыгу поднял (попала под дождь, заржавела); срубленную старую акацию — на дрова; собачья конура накренилась — надо после исправить…
— Сегодня так рано? — спрашивает с террасы жена.
Бай Тишо не слышит, занятый мыслями о давно забытых домашних обязанностях. Наклонившись над огородной грядкой, разглядывает ботву помидоров и фасоли, которая все еще лежит в бороздах. Он попытался ее приподнять, спутанную, скованную морозом, но она ломается в пальцах. Поздно.
С улицы, посвистывая, точно мальчишка, вбегает дочь.
— Сребра! — зовет бай Тишо. — Как там у тебя? Есть двойки, а?
Его не волновали ее отметки. Когда выпадало немного свободного времени, разговор их был не об отметках, а о классе, о морали, об идеалах — есть ли идеалы у современной молодежи, какая она, что больше всего их, молодых, привлекает в жизни, что отвращает… Если Сребра произносила имя какого-нибудь соученика, он тут же спрашивал: «Кто его отец?» Случалось, говорил: «Яблоко от яблони недалеко падает». Или: «Из колючки — роза, от розы — колючка». Советовал также, как ей влиять на подлиз, любопытных или, допустим, завистниц, чтобы в будущем стали они хорошими людьми. «Иначе войдете в коммунизм с исковерканными душами — даже подумать страшно! Или вы считаете, что там у входа, как в обычном доме, лежит половая тряпка? Вытираешь ноги — и порядок? В будущее должны войти только чистые люди — и внешне и внутренне чистые, на все сто процентов. Иначе воздух там будет дурно пахнуть».
В таких разговорах время проходило быстро, и бай Тишо как-то не успевал спросить Сребру об успеваемости. Поэтому, вероятно, задав вопрос о двойках, он замечает испуг и смущение в ее глазах. Погладив дочь по зарумянившимся щекам, он говорит:
— Ну ладно, иди, детка.
Немного погодя он слышит, как она говорит матери:
— Мам, что случилось?
— Что могло случиться?
— Отец спросил, есть ли у меня двойки. А сам не ругает, а гладит меня. Что с ним, а?
Да, что с ним?..
Новость сначала обрадовала его: вот и другие признают его Главного, не ошибся он. Потом бай Тишо охватило беспокойство, слабость. А затем, уже в машине, когда Ангел вовсю жал на газ (в этом месте шоссе было ровное, прямое), пришла паника: что же дальше? Давидков сказал в коротком разговоре: «За короткое время Сивриев доказал, что ему нужен высокий потолок и простор в действиях. Разве не преступление — держать такого человека главным агрономом, когда мы нуждаемся в председателях такого типа? Не станешь ведь ты, бай Тишо, отрицать, что многие сегодняшние, несмотря на то, что в последнее время часто их меняли, уже устарели? Э, дело не в годах! Ты же понимаешь, о чем я говорю…»
Слова секретаря еще звенели в его ушах, а он уже думал — о себе, о своей старости. Перед тем как явился в хозяйство Сивриев, такие мысли не приходили ему в голову. Разве только жена, Славка, нет-нет да и подбросит: «Пора уж тебе, уступай дорогу молодым!» Впрочем, не строил ли и он планы — домик в Балканах, мир с природой, спокойствие? Случайными ли были эти фантазии? Или Тодор Сивриев без слов, незаметно, одним своим присутствием надоумил его?
