Времена смерти полностью

Два корпуса «Чернякова» были неравновелики и несимметричны. Нынче утром, обсуждая с Пулеми архитектуру и возможную внутреннюю конфигурацию земной машины, Мьюком не смог доказать своё предположение, что обитаемый пассажирский корпус именно есть больший из двух, стопятидесятитысячетонный, а Пулеми противопоставил предположению Мьюкома глубоко обоснованную идею обитаемости корпуса малого, «пятидесятки»… Теперь Мьюком знал, что Нахав-Цац посрамлён, но обычного удовлетворения выигрыш пари не принёс. Ни удовлетворения, ни простой обычной маленькой радости. Какая тут могла быть радость, даже и маленькая? Ошеломление. Да: ошеломление полностью овладело Мьюкомом, когда он пригляделся и поверил своим глазам.

Его вывели из домика (медцентр располагался в, колбу его, домике, двухэтажном белом домике!) в, его колбу, сад. Нет, не в сад. В этимой колбы парк. Величина, разнообразие и количество деревьев в парке осознанию решительно не поддавались. Названий деревьев Мьюком не знал. Точнее, он, конечно, читал, что бывают дубы, сосны и липы, тополя и кусты. Наверняка здесь были и те и другие. Сопровождающие – два молчаливых типа в белом и плавном – вежливо и настойчиво, не давая мэру Молодой земли Палладина ни-паузы-ни-стопа, влекли его куда-то по похрустывающей под подошвами жёлтой дорожке… Ещё потом, например, Мьюком запомнил здоровенный фонтан, на него они выскочили неожиданно, пройдя узкую щель в пышных, словно миксером взбитых, маленьких деревьях… Атмосфера двигалась! но не трубами, а полотнами… резкими и мягкими одновременно. Порыв сквозняка (ветерка?) сбил с фонтана водяную пыль прямо на Мьюкома. В фонтане плавали блестящие рыбы. Освещение же было такое… странное… многоцветное, как в кино, как будто настоящий вечер наступал. Сопровождающие гнали мэра по парку быстро, но парк всё никак не кончался. За деревьями слышался смех, играло несколько музык, направление звуков не определялось, изменяясь с порывами… ветерка. Группы ярко раскрашенных автоматов… с водой, сигаретами или кофе… или с ещё чем-то… Мьюком видел также людей за деревьями. Они гуляли. Гуляли люди, одетые… на ум вскочило и поехало слово «непринуждённо»… Когда личный зенит Мьюкома вдруг пересёк пролетевший глайдер – нормальный стандартный глайдер, – Мьюком решил, что никто, никогда, ни за деньги, ни просто так, ни под стимуляторами, ни под пыткой, ни даже на пари не заставит его проговориться, рассказать, как он провёл нынешний вечер. В конце концов, где доказательства, что окружающее его, Пола Мьюкома, есть истинно существенное? В наркауте мы видали и не такое! Разное мы видали в наркауте, многие места посетили. Гравитация откуда?! вот что дико предельно. Даже не заикнусь о ней, поклялся себе Мьюком.

Сто метров по парку показались Мьюкому парсеком пешком. Чтобы отвлечься и взять себя в руки, он допустил ошибку: начал подсчитывать массу парка, со всеми ирригационными устройствами, влагоёмкостью, почвой, стволами и листьями… а свету сколько потребляет парк? Одна, например, система декорации. Или небо над головой натуральное? В оранжерее Города, точно, стоял один стенной декоратор. Mask_Pro-4a. Двенадцать на шесть метров приличного изображения, небольшой строб, муар в левом нижнем углу. Мьюком совершенно точно знал, сколько стоит городскому бюджету одна суточная серия работы декоратора… Нет, чудовищно… расточительно… Нерационально! Ну хорошо, какое-то количество атмосферы оборачивается. Хорошо. Но каков личный состав инженерного корпуса «Чернякова»? Три дня жизни куста орешника по имени Веничек самому Мьюкому обходились, помимо всего прочего, в двенадцать человекочасов…

Один этот парк в средние сутки не мог стоить меньше, чем месячный бюджет жизнеобеспечения Города Палладины.

– Осторожнее, сэр: ступеньки, – сказал вдруг левый сопровождающий.

Зелёно-жёлто-коричнево-синий калейдоскоп прекратился. Деревья, кустарники и трава остались позади. Под ноги Мьюкому легла широкая, довольно крутая лестница, белые широкие ступени. Каменные? Мьюком, натурально, впервые в жизни видел лестницу, собранную не из решётчатых секций. Он видел ясно пыль на ступенях. Он не удивился бы, если б увидел на ступенях насекомых. Или обронённую кем-то лет сто назад монетку, может быть, даже римскую. Он заставил себя поднять голову. Опять какая-то ошибка. Над ним стояло вечернее небо. На нём фонили, искажаемые тяжёлой атмосферой, несколько спелых звёзд. Одна была наверняка планетой, светила электрически бело-голубым. И висела бледная луна. То есть не просто луна, а – Луна, Moon, живописным портретом которой, доставшимся по наследству, гордился Генри Маяма. Комбинезон, выданный мэру Ю Тоджином, обладал замечательным свойством: как бы ни потела спина, комбинезон к ней не лип.

– Господин мэр, я просил бы вас поспешить, – произнёс сопровождающий справа.