Так, ну значится, чего говорить, надо, э? Куда бурчать надо, повтори? Это откуда ж у вас такая штукенция, чёрный пушок на металлической ветке? Сюда и говорить? Фокусник, однако, ты, простите, вы. Ладно, ладно… Звать деда старого, то бишь меня, Старе Джадек, такое уж вздумалось батьке и матушке – Господь упокой их души – выдумать мне имечко. Спорили, они спорили, ругались, бранились день, второй, как я родился, а сынок без имени в люльке и лежит. Орёт, вопит, льёт слёзы, как всякий младенец. И не прикрикнешь, чтоб заткнулся, в смысле, не то, чтоб не поймёт, а не обратишься ни коим образом. Вот и порешили одарить дитё аж двумя именами! Соседки-соседи как на дурных смотрели, не знали, что и думать. «Сумасшествие обуяло! Тьфуть на них, чертов поганых, эх!» – то, наверное, в голову брали. Вы ж поймите какое дело. Ну не принято у нас по паре имён брать, не в традиции. Вот и косо пялили взгляды на ребятёнка невинного вроде как. А я рос, что называется, не по дням, а по часам. В год с небольшим выглядел, пожалуй, на три, чесслово, а соседки хуже глядеть стали, кривотолки по поселенью всякие недобрые поплелись, спотыкаясь, мол: дитё-то адово, сын Диавола, в ночь не ту, злую, родился. Гад какой-то старый – тогда был старей меня теперешнего – говаривал, что в то время, когда я на свет являлся, слыхал, как с Длинных холмов, что на западе за густым перелеском, доносились вопли дикие и вскрики, песнопения на древнем языке и прочие недобрые слова, имея в виду шабаш какой – тьфу-тьфу – ведьм иль чего похуже. Да много ль, мало ль сплетен разносортных случается слышать? Да таких-то ещё, неразумных, глупых и бессмысленных. Нет, в наших краях язычества не видать, за другие земли не говорю – сам не бывал на чужбине, да токмо нутро молвит, выдумки приезжие говорят: в Тридевятом царстве, в Тридесятом государстве – ААА!!! испугались? Глаза протрите, слезятся ж, – так как? а, конечно – сказочные земли то есть, они на то и сказочные, чтоб в жизни не существовать, али быть, но за тыщу вёрст и ещё столько же по сто раз, а это, считай, как и нет их вовсе. В таких краях чудеса и случаются порою, иначе откуда фантазий такое обилие у мудрецов и не только? Не могёт человек, ну, не способен он, извертеться в своих умениях так, чтоб в думах создать такое, чего на свете не бывает, не взяв в основе правду. Виверна – змий с птичьими крыльям; василиск – петух пополам с ящером – всё едино: выдумка на правде основана. Вот оттого и есть же такие чудеса в писаньях, что видали далече отсюдова, да так далеко, как и нет того. Хе-хе, рифмоплёт из меня паршивый всегда был. Барышня услыхает красноречивую балладу и дёру! Смеху остальным, а мне плачь. А за девчатами я гоняться начал в десять лет, когда выглядел на все двадцать. Чудо! Да, скорей колдовство, по словам народа. Злые языки! Чтоб им издохнуть! хотя – они уже. Так я ещё не сказал о житье нашем. Хуторок, а может, деревня крохотная, как удобней кому будет, в дважды по сто вёрст и ещё столько же, то есть все четыреста вёрст от столицы стояла, и энто самый близкий город к нам! Забавно, правда? А мы, семья моя, значится, жили с краешку, и полное право имели говорить: моя хата с краю – потому что правда! Вот так. Домишко худой, старый, будто вкрученный в землю каким велетом, прошедшим незаметно под покровом ночи. Мох на крыше. Хозяйство зато имелось. Почва плодородная, и живность прокормит, и нас, ещё на продажу немного останется. А скота – целых пятьдесят голов! В то время, как у всего нашего селенья – сто голов. Вроде и хорошо, скажите, да не тут-то было, во! Кхе-кхе. Прошу прощенья, дайдите кусочек ткани рваной на платок. Благодарю. Вроде и хорошо, но не совсем. Растолковываю. Хотя, чего говорить много? Долго плохо тоже. Нет? Ладно. Одно, в общем, слово – зависть. Зависть породила и слухи, как всегда то бывает. У других добро, не потому что они старались, корчились, работали и зарабатывали в трёх поколениях, а потому что подпись на бумаге богохульной поставили, козла задобрили, души протеряли, давайте разносить слова эти гнусные средь людей – во как думали. Батько мой разумный был, конечно, и уважали его другие селяне, да токмо всем глупить в своё время положено. Ой-на! Ля-ля-ля! Зло, сгинь! Думается, не мы души продали, а те, с огнём и вилами, подчинились демонам. Страха было! Глядите сюда – сниму немного перчатку, серебрится рука, по локоть серебрится. Далеко ещё в истории моей до приобретения, но потеря уже случилась, глазом не моргал с год, хромаю и по сей день, с клюкой хожу. Ха! Проводы были, что надо! С огоньком! Эх! Ох-ох-ох! Страсти и ужас. Ну, возможно ли, чтоб разумная тварь такой жестокой была? Примите в разум, я говорю «тварь» не навроде унижения, а лишь ради того, дабы показать, что они сами про себя говорят, будто бы созданы богом – тьфу! – твари земные. Жгли всё и вся. Отец мой дуру дал, конечно, с той бабой, но всё ж несоизмерима месть с проступком! А мать моя… О, несчастная женщина! Беги с парубком пятнадцати лет, что глядит на тебя глазами взрослого мужчины, беги не оглядываясь! Через поле, перелесок, холмы, камни выложенные кругами. Переночевали – нет, не так, не спали мы тогда – переждали ночь в старой хижине в тенистой низине, по которой струился кровавый ручей. Понимайте, как хотите. Строение кривее родного моего дома стало убежищем и сокрыло в ночи. Не просто мысль возникла – спрятаться! быстро! А размышления глубокие о том, что хижина та была известна, а точнее неизвестна, дурной славою. Тьфу-тьфу. И искать в ней ничто не будут. День следующий – бег, ещё неделя. На большак вышли, а далее куда? Голодали мы и скитались бездомные. Везение ли? Война тогда разразилась и таких как мы возникли сотни, а быть может и тысячи. Бродили по лесам, полям, подножным кормом питались, так сказать вернее – травились. Через годик приютили нас старые девы в чащобе дубовой. Деревья – могучие, вечные. Ах! Росток из жёлудя проклюнулся, верно, ещё при Цезаре. Слыхали о таком? Иль вы и читать не способны? Молчите. А странное время длилось шесть месяцев и ещё четыре, я рос, нужно жизнь было как-то устраивать. Тогда-то наши, с позволения сказать, хозяйки – в значении хозяева – пригласили меня в монастырь. Радости моей матери не были предела. И перед тем как от счастья испустить дух, она наказала мне служить Господу. Монастырь показался мне страннее некуда. Если, конечно, говорить теперь, не более чудным он являлся, чем остальное, что пришлось повидать глазам моим, но тот обитель божий стал предо мною первым примером
