Временник. Том I Судный день полностью

Прошу обратить внимание на инициалы!

«… некий М. К., чьё полное имя открывать мне страшно, ибо боюсь гнева нечистых сил, коими встреченный мною человек несомненно владеет, иначе бы не способен он был провернуть столь отвратные ритуалы за своим невозможно чистым «медицинским» столом. Сей колдун сотворил зелья в склянках и поместил в стеклянные колбы с длинными иглами, названные им «шпицерами». Обогрел он меня – согласился я на приют по причине моего полного отчаяния – напоил, накормил и благородно предоставил ночлег. Надобно сказать, что огонь очага представился мне каким-то странным, ненормально тёплым в сравнение со своими размерами, окромя воды никаких напитков не было, что для богобоязненного человека оскорбительно, еда, которой меня потчевал, – пресная и сухая, лишь постель была ни хуже ни лучше той, что стоит в моём собственном жилище.

На утро этот мужчина встретил меня с широчайшей улыбкой, радостно поделившись со мной, что благодаря ему на свет явилось ещё одно живое существо, судьба которого сложится наилучшим образом. Ужас! Мерзкий колдун породил, вероятно, богомерзкого демона, да к тому же из некоторых его слов я понял, что сотворённая тварь – женщина! Невероятно! Я мигом вскочил на починенный колдуном тарантас и рванул лошадей, помчавшись скорее на север».

Самое интересное приключение…

Он мне сказал, что смерти больше нет. То была ложь, я видел, как умирали люди, великое множество людей. Но он не погиб. Длинное копьё, прошедшее сквозь широкую грудь с левой стороны, пробив сердце, пригвоздило его к могучему дубу.

Мало кто общался с этим человеком с тех пор, я не говорил с ним больше, но видел не раз и ни разу вблизи. Завидев бледную, как призрак, фигуру издалека, я стремился приблизиться к ней. Она не сбегала, стояла на месте, не шевелилась более обычного, ведя обыкновенные житейские дела. Но меня то сбивала толпа, бушующая средь городских стен, то отвлекал жандарм, заинтересованный моим не вполне нормальным внешним видом, то я вовсе чуть не погибал, брошенный под копыта лошадей. Другие не позволяли приблизится к нему, чужие, не знавшие его люди, служили высокой стеной на моём пути, непреодолимой преградой, человек или невероятная случайность, настигала меня тем более, чем ближе я обращался к своей невидимой цели.

Живя на окраине большого города, каждый раз когда желание узнать, притронуться к чуждому с ярой силой разгоралось в жалкой душе, мне приходилось преодолевать широкие улицы и проспекты, сужавшиеся к сердцу мегаполиса, чтобы заполучить хотя бы возможность побродить по узким улочкам и проулкам, где на тебя давят тяжёлые чёрные стены, покрытые сажей, и заметить краем глаза светло-серую крапинку его рваного одеяния в безликой толпе.

Золотая осень проходила незаметно, день – зелёное, два – жёлтое, семь – голое. Остаются два месяца тошнотворных коричневых ковров и холодных проливных дождей, так мною любимых. Сидишь дома, трещит огонь, рыжий, игривый, кот мягко потягивается, проснувшись от голода, идёт поест, идёшь поешь. В кресле уютно с горячим напитком в руке. А за окном льётся дождь, стучит по черепице, бьётся в окно. Ветви качаются с ветром, птицы прячутся под крышей.

Зима припорошит снегом землю, заметёт улицы и стоит холодом в городе. Да снега мало, да пурги нет. Гнилые проплешины чернеют тут и там на газонах. Тает белое, ночью – раз, мороз, утром – лёд. Идут люди падают, как на катке, под колёса падают, а кто бросается.

Двадцать девятого февраля я возвращался от своего друга, из лечебного санатория. Беда с головой у парня, обещал его покойной матери, что буду навещать беднягу. Навещаю иногда, конечно, но тяжело смотреть на страдания. Правда, он и не страдает, находится в блаженном неведении. Завидую ему. Что на уме у такого человека? Трудно узнать, ещё труднее понять.

Поезд опоздал на пять минут. Зайдя в вагон, я расположился на первой скамейке слева от входа, где почище сиденье. Напротив сидела бабушка с внуками, подозрительно косившаяся на меня одним глазом, за неимением второго, – младшему, наверное было лет десять, старшему – не меньше пятнадцати, он бренчал на гитаре. Вполне сносно могу сказать, сам никогда не умел играть, но друг у меня тот ещё музыкант, даже вроде сочинял что-то, по крайней мере, прежде, до того как повредился умом. Младший, пятилетний, попросил у брата гитару и стал щипать одну струну, высвобождая из инструмента простенькую мелодию. Кажется, я знал её, но названия не вспомнил. Что-то хрустальное или снежное, северное.

Ехать минут двадцать, если задержимся на перегоне, то тридцать.