Ах да, забыла сказать. Наш четвероногий друг Мигелито[216]. Прибегает всегда, когда появляются крошки.
Двадцатое марта, воскресенье (59 дней)
Сегодня я отстояла очередь, чтобы забраться на ведро и смотреть в наше окошко. Все, что я видела, расплывалось, потому что в глазах все время стояли слезы. Мне так хотелось оказаться там, на улице.
Машины проносились мимо нашего окна: на восток – в столицу, на север – в сторону дома. Еще там был осел, навьюченный мешками с бананами, и мальчишка с хлыстом, который пытался заставить его сдвинуться с места. Еще сновала туда-сюда куча полицейских фургонов. Я пыталась вобрать в себя каждую деталь, так что потеряла счет времени. Тут кто-то дернул меня за тюремную робу. Это была Динора, которая все время ворчит, что мы, «богатенькие дамочки», думаем, что мы лучше остальных – отбросов общества, как она говорит.
– Хватит тут стоять, – отрезала она. – Ты не одна в очереди.
А потом произошло самое трогательное. Магдалена, видимо, заметила, что я плачу, и сказала:
– Я отдаю ей свою очередь.
– И я свою, – добавила Миледи.
Кики тоже предложила свои десять минут, и у меня появилось еще полчаса, чтобы постоять на ведре, если захочу.
Конечно, я тут же слезла с ведра, потому что вовсе не хотела никого лишать законных десяти минут наслаждения миром. Но меня очень воодушевила щедрость этих девушек, которых я когда-то считала ниже себя.
Двадцать первое марта, понедельник (60 дней)
Я все время упоминаю девочек из камеры.
Должна признать, что чем больше времени провожу с ними, тем меньше меня волнует, за что они сюда попали или какое у них происхождение. Важно то, что у человека внутри. Какими качествами он обладает.
Моя любимица – Магдалена. Я называю ее нашей маленькой птичьей кормушкой. Все приходят и клюют-клюют-клюют, берут у нее все что хотят, а она с радостью все это раздает. Свою порцию сахара, свою очередь у раковины, свои невидимки.
Не знаю, за что ее посадили, здесь действует что-то вроде негласного кодекса вежливости: никто никому не задает вопросов – хотя многие девочки сами разбалтывают свои истории. Магдалена о себе особо не распространяется, но у нее тоже есть маленькая дочка, и поэтому мы всегда говорим о наших девочках. У нас здесь нет с собой ни одной фотографии, но мы подробно описали друг другу наших малышек. Ее Амантина, похоже, просто куколка. Ей семь лет, у нее карие глаза (как у моей Жаки) и светло-каштановые кудряшки, которые раньше были совсем русыми! Странно… ведь сама Магдалена довольно смуглая, и волосы у нее совсем непослушные. За этим явно кроется какая-то тайная история, но я постеснялась прямо спросить, кто отец Амантины.
Двадцать второе марта, вторник (61 день)
Вчера ночью у меня был срыв. Мне так стыдно!
Это произошло прямо перед отходом ко сну. Я лежала на своей койке, как вдруг услышала громкий крик: «¡Viva Trujillo![217]» Может, из-за этого крика, а может, до меня наконец дошло все происходящее, но мне начало казаться, что стены сдвигаются, и было такое паническое чувство, что я никогда, никогда отсюда не выберусь.
Я стонала, тряслась всем телом и звала маму, чтобы она забрала меня домой.
Слава Богу, Минерва вовремя заметила, что со мной происходит. Она легла рядом, и обняла меня, и говорила что-то нежное, и напоминала мне обо всем том, ради чего мне стоило жить и быть терпеливой. И я постепенно успокоилась, слава Богу.
Здесь такое постоянно происходит. Каждый день и каждую ночь случается по крайней мере один срыв – кто-то обязательно теряет самообладание и начинает кричать, рыдать или стонать. Минерва говорит, что лучше не сдерживать себя, но сама она никогда не следует этому совету. Другой выход – заморозить свои чувства, никогда не показывать, что у тебя на душе, никогда не выдавать, что думаешь. (Так делает, например, Динора. Девчонки даже дали ей кличку «Тюремщица».) И вот однажды ты выйдешь на свободу и обнаружишь, что заперла свои чувства на ключ и утопила его так глубоко в сердце, что его уже не выудить оттуда.
Двадцать третье марта, среда (62 дня)
Я здесь учу совершенно новый язык, так же как в нашем подпольном движении. Мы дали кодовые имена всем надзирателям. Обычно это какая-то особенность тела или черта характера, которая позволяет мгновенно понять, чего от них ожидать. Кровавый Хуан, Бритва, Волосатик. Я никак не могла понять только кличку Мелкий. «Это человек, громадный, как неподъемный шкаф. Почему вы назвали его Мелкий?» – спросила я Магдалену. Она объяснила, что, по словам тех, кто знает наверняка, у него проворные пальцы, но слишком мелкий – хвастаться нечем.
Каждый день мы получаем «список покупок» на специальном шифре, который отстукивается по стене. Бананы сегодня стоят пять сентаво за штуку (крошечные коричневые); кусок льда – пятнадцать сентаво; одна сигарета – три сентаво; бутылка молока, наполовину разбавленного водой, – пятнадцать сентаво. Здесь продается все – все, кроме свободы.
Кодовое название этих «привилегий» – черепаха, так что если хочешь купить что-то из списка, то говоришь дежурному охраннику, что хотела бы вылить немного воды на черепаху.
Сегодня я вылила целое ведро и на деньги, которые через Сантикло передала нам мама, купила по порции маниоки каждой девушке в нашей камере. Десять сентаво за несвежую порцию – я даже не смогла доесть свою.
Двадцать четвертое марта, четверг (63 дня)
Время от времени нас водят вниз, в комнату для допросов. Меня водили всего дважды. Оба раза я была так перепугана, что охранникам пришлось вести меня под руки. Там у меня, естественно, случился приступ астмы, и я едва могла вздохнуть, чтобы произнести хоть слово.
Оба раза мне задавали грубые вопросы о подполье, о моих знакомствах и о том, откуда нам доставляли боеприпасы. Я говорила, что уже сказала все, что знаю, а они угрожали тем, что могут сделать со мной, с Леандро, с моей семьей. Во второй раз даже особо не угрожали, только заметили вскользь, мол, как жаль, что такой милой леди придется состариться в тюрьме. И лишить себя… (Дальше шла куча непристойностей, не буду их здесь приводить.)
Кого они часто туда водят – так это Сину и Минерву. Нетрудно понять почему. Они всегда противостоят этим парням.
Как-то раз Минерва вернулась с допроса, смеясь. Оказалось, что допросить ее специально приехал лично сын Трухильо, Рамфис, так как Трухильо заявил, что Минерва Мирабаль – мозг всего движения.
«Я очень польщена, – язвила она. – Но мой мозг недостаточно велик, чтобы руководить такой серьезной операцией».
Это заставило их побеспокоиться.
Вчера случилось нечто ужасное с Синой. Ее отвели в камеру, где были заключенные-мужчины, все голые. Охранники сорвали с нее одежду у них на глазах. Потом они издевались над Маноло, посадив его на ведро и подначивая его: «Ну же, лидер, выдай свое революционное послание!»
«И что он сделал?» – спросила Минерва, ее голос был полон гордости и возмущения.
Он встал, выпрямился, насколько мог, и провозгласил: «Товарищи, мы потерпели неудачу, но мы не побеждены. Смерть или свобода!»
Это был единственный раз, когда я видела, чтобы Минерва плакала в тюрьме. Когда Сина рассказала эту историю.
Двадцать пятое марта, пятница (64 дня)
В пять утра Кровавый Хуан начал стучать по решетке железным прутом: «¡Viva Trujillo![218]» Так грубо нас будят. Никакого шанса ошибиться, где находишься, – ни на минуту. Я закрыла лицо руками и заплакала. И так начинается каждый день.
Не дай Бог Минерва увидит – сразу выдаст одну из своих нотаций о боевом духе.
Была моя очередь опорожнять ведро, но Магдалена предложила сделать это за меня. Все были ко мне так добры и во всем меня выручали, потому что у меня сильно болел живот.
Перед chao[219] Минерва предложила нам спеть национальный гимн. Перестукиваясь с соседней камерой, мы узнали, что наши «серенады» действительно помогают поднять боевой дух мужчин. Охранники уже даже не пытаются это пресекать. «Что мы делаем плохого? – вопрошает Минерва. – На самом деле, мы проявляем патриотизм: желаем доброго утра своей стране».
Сегодня мы спели «Adiós con el corazón»[220], так как Мириам и Дульсе выходят на свободу. Большинство девочек плакало.
В итоге меня вырвало моим же chao. В последнее время мой желудок может вывести из равновесия все что угодно. Впрочем, ему вряд ли требуется дополнительный повод, чтобы отторгнуть водянистую жижу, которой нас кормят. (Фу, там иногда попадаются такие мерзкие желейные сгустки, что бы это могло быть?)
Двадцать шестое марта, суббота (65 дней)
У нас только что была наша «мини-школа», которую Минерва упорно проводит каждый Божий день, кроме воскресенья. Говорят, Фидель занимался тем же самым, когда сидел в тюрьме на острове Пинос, так что нам тоже приходится учиться. Минерва начала с того, что почитала нам Хосе Марти, а потом мы все вместе обсудили, что, по нашему мнению, означают его слова. Я была мыслями далеко, все думала о своей Жаки: научилась ли она ходить, прошла ли сыпь у нее между пальчиками, – и тут Минерва спросила, что я думаю. Я сказала: пожалуй, соглашусь со всеми. Она просто покачала головой.
Потом мы, политические, собрались в нашем углу и повторили три главных правила:
