Двадцать восьмое марта, понедельник (67 дней)
Сегодня я не притронулась к своему chao[222]. Как только до меня донесся запах этой дымящейся жижи, я решила даже не рисковать. Сейчас лежу на своей койке и слушаю, что в мини-школе обсуждают, как революционерка должна реагировать на пошлое замечание товарища. Минерва отпустила меня с занятий. Я чувствую, как мои кишки так и просятся наружу.
Я так похудела, что мне пришлось ушить все мои трусики и набить чашечки бюстгальтеров носовыми платками. Мы как-то дурачились и обсуждали, у кого больше. Кики сделала пошлое замечание, что, мол, мужчины, наверное, так же соревнуются сами-знаете-чем. В первый месяц меня шокировали такие грязные разговорчики. Теперь хохочу вместе со всеми.
Двадцать девятое марта, вторник, поздно ночью (68 дней)
Не могу уснуть, все прокручиваю в голове слова Виолеты в конце нашей общей молитвы: не дай мне Бог испытать то, к чему можно привыкнуть.
Как же меня напугала эта фраза!
Тридцатое марта, среда (69 дней)
Я пытаюсь придерживаться расписания, чтобы отогнать панику, которая иногда мной овладевает. Сина подняла эту тему на одном из занятий мини-школы. Она прочитала книгу, написанную одним политзаключенным из России, который отбывал пожизненный срок. Так вот, по его словам, он не сошел с ума в тюрьме только благодаря тому, что придерживался определенного графика упражнений. Нужно тренировать разум и дух. Это как кормить ребенка по расписанию.
Думаю, это неплохая идея. Вот какой график я себе составила.
Заниматься в мини-школе каждое утро, кроме воскресенья.
Делать записи в блокноте, когда меняются дежурные надзиратели, поскольку в это время где-то двадцать минут они не обращают на нас внимания. Еще можно после отбоя, если луна достаточно яркая.
Смотреть «фильмы» у себя в голове, представляя, что происходит дома прямо сейчас.
Почаще делать что-то руками. Надзиратели постоянно приносят нам заштопать что-нибудь из вещей, например.
Помогать с уборкой камеры – у нас есть поочередный список обязанностей, который составила Сина.
Еще я пытаюсь каждый день совершать хотя бы одно доброе дело для кого-то из сокамерниц, к примеру, массирую Делии ее больную спину или учу глухую Бальбину и других девочек писать свое имя.
И наконец, то, из-за чего надо мной больше всего подшучивают, – я пытаюсь «гулять» по полчаса каждый день. Двадцать пять шагов вдоль и обратно, двадцать шагов поперек и обратно.
– Куда идешь? – спросила меня вчера Америка.
– Домой, – ответила я, не замедляя ход.
Тридцать первое марта, четверг (70 дней)
Проходит день за днем, моя смелость начинает таять, и я погружаюсь в мрачные мысли. Я даю себе волю. Сегодня я даже не заплела косы – просто собрала волосы и носком завязала в узел. Настроение у меня ужасное.
Наши посещения снова отменили. Без объяснений. Даже Сантикло не знает причин. Нас провели по коридору, а потом вернули обратно в камеру – какой подлый трюк!
И – теперь уже точно – Леандро в этой тюрьме нет. Господи, где же он может быть?
Первое апреля, пятница (71 день)
Мы с Минервой только что разговаривали о моральном духе. Она говорит, что заметила, какая я расстроенная в последнее время.
Да, я расстроена. Нас могли выпустить с Мириам и Дульсе целую неделю назад. Но нет, сестры Мирабаль должны подавать хороший пример. Принять помилование означало, что мы согласны с тем, что нас есть за что помиловать. Более того, мы не могли принять свободу, если всем остальным не предложат ту же возможность.
Я спорила с ней по всем пунктам. Это напомнило мне другой случай, когда Минерва хотела объявить голодовку. Я тогда сказала: Минерва, мы и так постоянно полуголодные, чего еще тебе надо?
Она взяла меня за руки и сказала: «Мате, тогда делай то, что ты считаешь правильным».
Конечно, все закончилось тем, что я тоже объявила голодовку. (Слава Богу, Сантикло тайком подсовывал мне шоколадные конфеты и кружки маниоки, иначе я точно умерла бы с голоду.)
В этот раз было то же самое: я хотела принять помилование. Но что мне было делать? Оставить Минерву, чтобы она стала мученицей в одиночестве?
Я начинаю плакать.
– Не могу это больше выносить, – говорю я Минерве. – Каждый Божий день моя малышка растет без меня.
– Перестань так думать, – отвечает Минерва. Она снова предлагает мне вместе сделать упражнение, где надо сосредоточиться на приятных мыслях, чтобы не впасть в отчаяние…
Заканчиваю, надо спрятать блокнот. Сюда идут с проверкой.
Второе апреля, суббота (72 дня)
Вчера здесь был жуткий переполох. Это привело к тому, что в коридоре возле нашей камеры появились дополнительные надзиратели, поэтому я не осмеливалась писать до вечера.
Минерва снова в одиночке, в этот раз на три недели.
Когда к нам в камеру пришли за распятиями, мы были к этому готовы, из-за того что происходило в стране.
Администрация тюрьмы назвала это заговором распятий. Минерва и Луч предложили, чтобы распятия носили все без исключения как символ солидарности. Патрия прислала нам дюжину маленьких деревянных распятий, которые дядя Пепе смастерил для тех, у кого их еще не было. Вскоре даже самые отчаянные падшие женщины стали носить крест на груди. Голые мужчины тоже, все поголовно.
Всякий раз, когда кого-то уводили «посетить» Сороковую или кто-то впадал в отчаяние и начинал кричать и плакать, мы хором запевали: «О Господь, когда начнется ураган, будь мне крепкой ладонью».
Так продолжалось целую неделю. Потом главный надзиратель по кличке Бритва обошел все камеры и объявил новые правила: больше никакого пения псалмов и никаких распятий. Теперь, после второго пастырского послания, о котором нам рассказал Сантикло, Трухильо был уверен, что священники хотят с ним расквитаться. Наши распятия и молитвы в их глазах свидетельствовали о заговоре.
Несчастный Сантикло и не такие уж несчастные Мелкий и Кровавый Хуан вошли к нам в камеру с четырьмя другими надзирателями, чтобы забрать наши распятия. Когда я отдала Сантикло маленький золотой крестик с моего первого причастия, который носила всю жизнь, он быстро подмигнул мне и сунул его в карман. Он хотел сохранить его для меня. Золотые распятия на хранении у Бритвы обязательно «терялись».
Все подчинились, кроме Минервы и Сины. Им удалось снять крестик с Сины, так как она стояла, выпрямившись по струнке и подняв подбородок. Но когда схватили Минерву, та начала брыкаться и размахивать руками. Кепка Сантикло пролетела через всю комнату, а Мелкий получил оплеуху по лицу. Когда в потасовку вмешался Кровавый Хуан, то остался с окровавленным носом.
Откуда у моей сестры такая безудержная смелость?
Когда ее вели по коридору, из одной камеры, мимо которой они проходили, раздался голос: «Бабочка не принадлежит только самой себе. Она принадлежит всей Кискее[223]!» Тут все забарабанили по решеткам, скандируя: «¡Viva la Mariposa!»[224] Слезы навернулись мне на глаза. Внутри меня словно расправило крылья что-то большое и могущественное.
Смелость, сказала я себе. И на этот раз я ее действительно ощутила.
