Марсело рассказал мне о том дне, когда девочки попали в тюрьму. Мужчины уже находились в заключении. Они томились в камерах за толстыми каменными стенами, голые, безмолвные и напуганные. Проходя по коридору, девочки заговорили на кодовом языке, и заключенные воспряли духом.
– Мы Бабочки! – (Las Mariposas – их кодовое имя.) – Мы здесь, с вами. Если кто-то из вас хочет назвать себя, сделайте это сейчас.
По словам Марсело, тут же начали раздаваться голоса:
– Я Горный Индеец.
– Я Охотник с Северного Побережья.
И так далее. Так те, кто находился в камерах, узнали, что люди, которых считали давно умершими, все еще живы.
Кроме того, Марсело рассказал, как его, Маноло и еще несколько мужчин отвели в здание суда, чтобы предъявить им обвинение. Девочек уже освободили, и они пришли на заседание с целой толпой сторонников. Вылезая из полицейского фургона, мужчины услышали, как девушки запели национальный гимн. Пение подхватила толпа. Quisqueyanos valientes, alcemos…[293] Среди того, что Трухильо сделал для страны, было создание символов: флаг, гимн, он сам. Закон гласил, что всякий, кто услышит национальный гимн, что бы он ни делал, должен остановиться как вкопанный, снять головной убор, приложить правую руку к сердцу и ждать, пока пение закончится. Взвинченные до крайности охранники хотели быстро завести заключенных в зал суда и скрыться с глаз толпы. Но тут внезапно раздался гимн, и они растерялись, не зная, что делать. Стоит ли остановиться и воздать почести гимну? Стоит ли продолжить движение и загнать заключенных внутрь?
– ¡Salve! el pueblo que intrépido y fuerte[294], – пела толпа.
Вернувшись в столицу, я рассказала эту историю тетке и кузине.
– Так что же сделали надзиратели? – нетерпеливо спросила тетка.
Мы сидели в тени дерева, укрывшись от палящего полуденного солнца, и рассказ Марсело настолько захватил меня, что я так и не смогла вспомнить, что же, по его словам, все-таки произошло на самом деле.
– Дай подумать, – сказала я тетке. Тогда-то я и поняла, что должна написать о сестрах Мирабаль именно роман, а не биографию, которую смутно обдумывала. Биографии мне не подходят. Я слишком сильно увлекаюсь своими героями. Меня полностью поглощают их истории. И когда я их пересказываю, мне скорее хочется передать дух и драматизм событий, чем подвергнуть историю тирании «того, что произошло на самом деле».
Написав короткий текст для своей латиноамериканской открытки, я отложила роман на потом. Мне казалось, что эту историю невозможно предать бумаге. Она была слишком идеальной, слишком красивой, слишком ужасной. Я думала, что история мучениц не нуждается в пересказе. Кроме того, я никак не могла себе представить, каким образом можно рассказывать такую историю. Однажды, во времена национальной катастрофы, жили-были три Бабочки. Мне казалось, одного абзаца в этом духе было вполне достаточно.
Предаваясь таким рассуждениям, я забывала – и в то же время постоянно помнила – о четвертой сестре. Именно мое любопытство по отношению к ней заставило меня вернуться к истории сестер Мирабаль. В девяносто втором году, во время моей ежегодной поездки «домой», я познакомилась с ней – одной из четырех девочек, второй по старшинству. Деде, как все ее называли, пригласила меня в дом, где они с сестрами выросли и где она живет до сих пор.
