Потеряв ребенка, я начала ощущать странную пустоту. Я будто бы превратилась в дом с вывеской на фасаде «Se Vende» – «Продается». В любой момент меня могла захватить любая случайная мысль.
Однажды я проснулась посреди ночи в панике, уверенная, что какой-то brujo[37] наложил на меня заклятье и от этого младенец умер. Как такое могло прийти в голову Патрии Мерседес, которая всегда избегала вульгарных суеверий?
Я снова уснула, и мне приснилось, что вернулись гринго и снова сожгли наш дом – не бабушкин, а наш дом с Педро. Мои дети, все трое, горели в пламени. Я вскочила с кровати с криком: «Пожар! Пожар!»
Меня постоянно мучил вопрос, была ли потеря ребенка наказанием за то, что я отвернулась от своего духовного призвания? Я вновь и вновь разматывала клубок своей жизни до этого момента, запутывая нитки пальцами, завязывая их узлами.
На время мы переехали к маме, чтобы я могла восстановить силы. Она постоянно пыталась утешить меня.
– Бедный ребеночек, кто знает, от чего его уберегли!
– На все воля Божья, – соглашалась я, но слова звучали пустым звуком.
Только Минерва все понимала. Однажды мы вместе лежали в гамаке, подвешенном прямо в галерее. Она заметила, что я уставилась на нашу картину с изображением Доброго Пастыря среди ягнят. Рядом с ней висел обязательный портрет Хозяина, отретушированный, чтобы он выглядел лучше, чем был на самом деле.
– Вот это парочка, да? – заметила она.
В этот момент я ощутила всю ее ненависть. Моя семья лично не пострадала от Трухильо – и точно так же до младшего ребенка Иисус ничего у меня не отнимал. Но другие понесли огромные потери. К примеру, в семье Перосо не осталось ни одного мужчины. А Мартинес Рейна с женой, убитые прямо в постели, а тысячи гаитян, зверски перебитые на границе, отчего, говорят, вода в реке все еще красная… Ay, Dios santo![38]
Я слышала, но не верила. Прячась в том самом уютном закутке в своем сердце, я лелеяла живущую там драгоценность, не обращая внимания на их крики отчаяния. Как мог наш любящий всемогущий Отец позволить нам так страдать? Я с вызовом посмотрела на картины. И увидела, как два лица слились воедино!
Мы с детьми вернулись домой в начале августа, я снова целиком погрузилась в дела по хозяйству, прикрывая довольным лицом страдающее сердце – заслоняя солнце пальцем, как говорят в здешних местах. Но мало-помалу все же начала возвращаться к жизни. Что помогло мне вернуться? Нет, это точно был не Бог, no señor[39]. Это был Педро. Он горевал так тихо, по-звериному. Чтобы спасти его от горя, я забыла о своем собственном.
Каждую ночь он сосал у меня молоко, будто был моим потерянным ребенком, а потом я позволяла ему делать то, что никогда не позволила бы раньше. «Иди ко мне, mi amor[40]», – шептала я, ведя его в темную спальню, когда он поздно возвращался с полей. Потом я седлала его и скакала на нем жестко и быстро – до тех пор, пока не оказывалась где-то далеко от своего ноющего сердца.
Но его горе не кончалось. Он никогда об этом не говорил, но я все видела. Однажды ночью, через несколько недель после похорон младенца, я услышала, как он тихонько вылезает из нашей кровати. Сердце у меня упало. Неужели он искал утешения в одной из соломенных хижин, раскиданных вокруг нашего ранчо? Я хотела познать всю глубину своих потерь, так что я ничего не сказала и пошла за ним следом.
Была одна из тех бездонных ясных ночей августа, когда луна светит особым теплым светом, возвещая о скором сборе урожая. Педро вышел из сарая с лопатой и небольшим ящиком. Он ступал осторожно, оглядываясь вокруг. Наконец он выбрал укромное место и начал копать могилку.
Теперь я поняла, насколько мрачным и диким было его горе. Мне следовало быть мягче, увещевая его вернуться к жизни. Я спряталась за большим хлопковым деревом, прикусив кулак и прислушиваясь, как земля ударяется о ящик.
На следующий день, когда он ушел в поля юкки, я долго искала, но так и не смогла снова найти это место. Ay, Dios[41], я так волновалась, что он забрал нашего бедняжку из освященной земли. Невинный ребеночек, он застрял бы в чистилище навечно! Но прежде чем заставлять Педро выкопать его обратно, я решила проверить свою догадку.
Тогда я пошла на кладбище и попросила пару campesinos[42] мне помочь под предлогом, что я забыла положить в гроб медальон Девы Марии. Они углубились в землю на пару метров, и их лопаты уперлись в небольшой ящичек.
– Откройте его, – попросила я.
– Давайте мы сами положим медальон, донья Патрия, – предложили они, не горя желанием вскрывать крышку гроба. – Вам не стоит на это смотреть.
– Я хочу увидеть, – сказала я.
Мне нужно было отказаться, я не должна была увидеть то, что увидела. Мой ребенок – бесформенная масса, кишащая муравьями! Мое дитя – разлагающееся, как животное! Я упала на колени, сраженная жутким зловонием.
– Закройте, – взмолилась я, увидев все что нужно.
– А медальон, донья Патрия? – напомнили они.
