Я тщательно омыла его ногу, подняв ее за лодыжку, чтобы намылить низ ступни, как поступают, когда моют детей. Потом проделала то же самое с другой ногой – усердно, не замечая длинной очереди, уходящей в темноту. Закончив, я не удержалась и посмотрела наверх.
Молодой человек пристально глядел на меня, и лицо у него было такое же по-животному притягательное, как и ноги: щеки смуглые, затененные щетиной, а брови густые, сросшиеся на переносице. Когда он протянул руку и дал мне пачку банкнот, чтобы я положила их в ящик для пожертвований, я увидела, как под тонкой гуаяберой[33] двигаются мускулы его широких плеч.
Позже он говорил, что я одарила его блаженной улыбкой. А что в этом такого? Я встретила своего земного жениха, по всему уступающего только Иисусу. Борьба закончилась, и мне был дан ответ, хотя он сильно отличался от того, что я ожидала получить. На пасхальную мессу я надела восхитительное желтое платье и украсила волосы цветком огненного дерева. Я пришла в церковь пораньше, чтобы порепетировать «Аллилуйю» с другими девочками, а он был уже тут как тут, ждал меня у лестницы хоров.
Мне исполнилось шестнадцать, и моя судьба была решена, хотя мы с ним не сказали друг другу ни слова. Когда я вернулась в школу, сестра Асунсьон встретила меня у ворот. Она внимательно вглядывалась в мое лицо, но оно не давало ей ответа.
– Ну что, ты услышала? – спросила она, взяв мои руки в свои.
– Нет, сестра Асунсьон, – соврала я.
Прошел апрель, и наступил май, месяц Девы Марии. В середине мая мне пришло письмо. На конверте грубым почерком было написано только мое имя и название Школы Непорочного Зачатия. Чтобы его вручить, сестра Асунсьон вызвала меня к себе в кабинет. Это была необыкновенная предосторожность, поскольку сестры ограничивались в проверке нашей корреспонденции тем, что просто спрашивали нас, какие новости пришли из дома. Когда я взяла конверт, она наблюдала за мной. Я почувствовала в руках тяжесть ступни молодого человека. Мне вспомнился запах пота, земли и мыла, который исходил от его нежной кожи. Я густо покраснела.
– Ну так что? – спросила сестра Асунсьон, будто она только что задала вопрос, а я медлила с ответом. – Ты услышала, Патрия Мерседес? – Ее голос звучал строго.
Я прочистила горло, но не могла говорить. Мне было так стыдно разочаровывать ее, и все же я понимала, что извиняться мне не за что. Мой дух наконец сошел в мою плоть, и сил на то, чтобы славить Господа, у меня не убавилось, а только прибыло. От обретенной уверенности у меня покалывало иголочками стопы, руки и ноги горели, живот сводило горячими спазмами.
– Да, – призналась я наконец. – Услышала.
Осенью я не поехала в Непорочное Зачатие вместе с Деде и Минервой. Я осталась дома помогать папе c магазином и шить платьица для Марии Тересы и при этом все ждала, когда в наших местах снова появится он.
Его звали Педро Гонсалес, и он был одним из сыновей фермера из соседней деревни. С самого детства он помогал отцу возделывать землю, так что школьного образования толком не получил. Но он хорошо умел считать, и даже большие числа, причем научился сам, начав со своих десяти пальцев. Он читал книги медленно, проговаривая вслух сложные слова, держа книгу благоговейно, как мальчик-алтарник держит молитвенник перед священником, совершающим богослужение. Он был настоящее дитя земли, и в его сильном теле, массивных пальцах, красиво очерченных губах было что-то вторящее округлостям холмов и пологости плодородной долины Сибао.
Вы спросите: и что же привлекло в этом человеке глубоко религиозную Патрию, всегда витавшую в высших сферах? А я вам расскажу. Меня обуревало такое волнение, будто мне удалось заманить дикую птицу или бродячую кошку и накормить ее прямо из рук.
Наши встречи проходили вполне пристойно, не то что у Деде с Хаймито, похожих на двух несмышленых щенков, за которыми постоянно нужен глаз да глаз, чтобы они не попали в беду – мама мне кучу таких историй рассказывала. Проведя целый день в поле, Педро приходил ко мне, только что помывшись, со следами зубчиков расчески на влажных волосах, и было видно, как ему неуютно в новой гуаябере. Правда ли, что сострадание всегда составляет часть любви? Только оно и удерживало меня от того, чтобы не прикоснуться к нему.
Лишь однажды я чуть не поддалась чувствам, в Рождество. Свадьба была назначена на 24 февраля, за три дня до моего семнадцатилетия. Папа решил, что мы должны дождаться, пока мне не исполнится семнадцать, но согласился перенести дату на три дня раньше. Иначе она выпала бы на Великий пост, а во время поста жениться не полагается.
