Дорогой дневник! Даже не спрашивай, где я была целый год! Да я тебя и теперь не нашла бы, поверь мне. Укромное место у доньи Челиты оказалось слишком хорошим. Лишь когда мы начали собирать вещи Минервы перед ее переездом, я вспомнила, что засунула тебя под цоколь шкафа.
Сегодня важный день. С самого утра зарядил дождь, так что план Минервы пойти в церковь пешком, как когда-то Патрия, приветствуя всех campesinos[125], которых она знала с детства, провалился. Но ты же знаешь Минерву. Она решила, что нам всем просто нужно взять зонтики!
Мама говорит, что Минерва должна радоваться, потому что дождь на свадьбу приносит удачу в браке. «Благословение на брачном ложе», – улыбалась она, закатывая глаза.
Она так счастлива. Минерва так счастлива. Неважно, идет дождь или нет, сегодня просто счастливый день.
Тогда почему мне так грустно? Дело в том, что отныне все будет по-другому, я просто знаю это, хоть Минерва и говорит, что все будет как раньше. Все уже изменилось: они с Маноло переехали к донье Исабель, а я осталась одна у доньи Челиты с новыми соседками, которых едва знаю.
– Никогда не думала, что доживу до этого дня, – сказала Патрия из кресла-качалки, где пришивала еще несколько атласных розовых бутонов на верхушку фаты. По мнению таких старомодных людей, как наша сестра Патрия, в свои двадцать девять Минерва уже должна была лишиться всякой надежды на брак. Как ты помнишь, Патрия вышла замуж в шестнадцать.
– Gracias, Virgencita[126], – вздохнула она, поднимая голову к потолку.
– Ты имеешь в виду, gracias, Маноло, – засмеялась Минерва.
Потом все накинулись на меня: мол, я следующая, и кто же, интересно, у меня жених, ну, давай, расскажи, – и так далее, пока я не заплакала.
Одиннадцатое декабря, воскресенье, вечер, столица
Мы только что вернулись с церемонии открытия Всемирной выставки, и у меня очень болят ноги. Плюс ко всему, вся спина у моего платья мокрая от пота. Утешает только то, что если мне было жарко, то «королева» Анхелита[127], должно быть, просто сгорала заживо.
Представь себе, в такую жару расхаживать в платье, усыпанном рубинами, бриллиантами и жемчугом и отороченном ста пятьюдесятью футами русского горностая. На эту опушку ушло целых шестьсот шкурок! Все это было опубликовано в газете, видимо, чтобы произвести на всех впечатление.
Маноло не хотел, чтобы Минерва участвовала в марше. Она могла бы получить освобождение по причине беременности – да, представляешь?! Они не стали ждать, пока она закончит университет. Но Минерва заявила, что она ни за что не позволит своим compañeras[128] нести этот крест, не разделив его с ними.
Мы, должно быть, прошагали больше четырех километров. Проходя мимо трибуны «королевы» Анхелиты, мы склонили головы. Когда я поравнялась с трибуной, то немного замедлилась, чтобы получше ее рассмотреть. У ее накидки был очень высокий меховой воротник, и десятки служителей обмахивали ее слева и справа. Я ничего толком не разглядела, кроме маленького симпатичного недовольного личика, блестевшего от пота.
От этого зрелища мне было ее почти жаль. Я задавалась вопросом, знает ли она, насколько ужасен ее отец, или все еще полагает, как я когда-то думала о папе, что он – Бог.
