Маноло – за рамку из слоновой кости для моей фотографии с выпускного. «И для твоего кавалера, когда настанет время!» На этих словах он мне подмигнул. Он снова начал мне очень нравиться.
Дяде Пепе и тете Флор, Раулю, Берто – за изящный маленький туалетный столик с оборкой из той же ткани, что и покрывало на моей кровати. Дядя сколотил столик, а тетя сшила для него оборку. Может, она не так уж и плоха, в конце концов… А Рауль подарил мне свое школьное кольцо и хотел, чтобы мы стали novios[114]. Вскоре после этого Берто загнал меня в угол в саду и все тянулся ко мне своими губами, точно намагниченный. Я сказала им обоим, что хочу, чтобы они были мне просто друзьями, и они оба сказали, что понимают: слишком мало времени прошло после смерти папы. (Вот только я не сказала никому из них, что в пятницу познакомилась с одним молодым юристом, Хусто Гутьерресом. Он занимается оформлением моего наследства. Он такой добрый, и у него так мило выходит фраза «подпишите здесь».)
Патрии и Педро – за музыкальную шкатулку из Испании, которая играет четыре мелодии: «Боевой клич свободы», «Мое маленькое небо», «Ничто не сравнится с мамой» и еще одну, название которой я не знаю, как произнести, – она иностранная. А еще за подвеску со Святым Христофором для путешествий.
Дяде Тило и тете Эуфемии, Марии, Милагрос, Марине – за сережки в форме ракушек и набор браслетов, хотя я их в жизни никогда не надену! Интересно, не пытается ли так тетя Эуфемия навести на меня порчу, чтобы увеличить шансы трех ее дочерей – старых дев? Все знают, что носить ракушки для девушки – это к одиночеству. Похоже, все, кроме тети Эуфемии.
Маме – за чемодан из «Гальо» с монограммой, чтобы ездить с ним в столицу. Это уже решено. Осенью я еду в университет вместе с Минервой. Еще мама подарила мне свой старый медальон с фотографией папы внутри. Я не сразу его открыла. Он меня пугает из-за моего сна. А еще мама перевела мне мою долю наследства – десять тысяч долларов!!! Я сохраню их на будущее и, конечно, часть потрачу на одежду! Много одежды!
Даже Фела подарила мне подарок. Мешочек с волшебными порошками, чтобы отводить сглаз, когда я буду в столице. Я спросила, действует ли он еще и как любовное зелье. Тоно услышала мой вопрос и сказала: «Кажется, у кого-то на горизонте появился паренек». А Фела, которая принимала у мамы роды, когда я родилась, и знает меня вдоль и поперек, рассмеялась и переспросила: «Паренек?! Да у нее в сердце их целое кладбище! Там похоронено больше парней с разбитыми сердцами, чем…»
Они обе стали осторожнее с тех пор, как узнали о нашем работнике Прието. Да-да, наш некогда надежный Прието докладывает обо всем, что слышит в доме Мирабаль, службе безопасности за бутылку рома и пару песо. К нам как-то зашел дядя Чиче и рассказал об этом. Конечно, мы теперь не можем его уволить, потому что это будет выглядеть, как будто нам есть что скрывать. Но мы его повысили – так мы ему сказали – с дворового до свинаря. Теперь ему особо нечего докладывать, кроме хрю-хрю-хрю, которые он слышит целый день.
Девятое июля, пятница, ночь, полная луна
Хусто Мария Гутьеррес
Дон Хусто Гутьеррес и донья Мария Тереса Мирабаль де Гутьеррес
Мате и Хустико, навсегда!!!
Восемнадцатое сентября, суббота, ночь
Завтра мы уезжаем в столицу.
Дорогой дневник, я размышляю, брать ли тебя с собой. Как видишь, у меня не очень-то получается писать тебе регулярно. Думаю, мама права, я ужасно непостоянная во всем.
С другой стороны, там будет столько новых знакомств и впечатлений и было бы здорово все это записывать. Но опять-таки, возможно, я буду очень занята учебой. И что, если я не найду для тебя укромного местечка и ты попадешь в плохие руки?
Ох, дорогой дневничок, всю эту неделю я была такой нерешительной!
Да, нет, да, нет. Я у всех спрашивала о разных вещах. Брать ли с собой красные туфли на каблуках, если у меня нет к ним подходящей сумочки? А как насчет темно-синего платья с фестонами по вороту, которое немного жмет под мышками? Хватит ли мне пяти куколок и пяти ночных рубашек, ведь мне нравится спать в свежей каждую ночь?
Есть только одна вещь, в которой я точно уверена.
Хусто был ко мне добр и сказал, что все понимает. Возможно, мне нужно время, чтобы пережить смерть отца. Я ничего не ответила. Почему каждый мужчина, которого я не могу полюбить, полагает, что я бы обязательно его полюбила, если бы мой папа не умер?
Двадцать седьмое сентября, понедельник, день, столица
Город такой огромный, дух захватывает! Каждый день, когда я выхожу на улицу, я разеваю рот, как campesino[115] в анекдоте. Здесь так много элегантных домов с высокими оградами и охраной, и машин, и людей, разодетых по последней моде, – я таких видела только в журнале Vanidades[116].
В этом городе трудно держать себя в руках, поэтому я выхожу из дома только с Минервой или кем-то из ее друзей. Все улицы здесь названы в честь членов семьи Трухильо, так что это немного сбивает с толку. Минерва рассказала мне анекдот о том, как добраться до парка Хулии Молины от шоссе имени Хозяина. «Едешь по шоссе имени Хозяина, проезжаешь мост имени его младшего сына, выезжаешь на улицу его старшего сына, поворачиваешь налево на проспект его жены, едешь прямо до парка его матери, и ты на месте!»
Каждое утро мы первым делом открываем El Foro Público[117]. Это раздел светской хроники в газете, который ведет Лоренцо Окумарес – самое фальшивое имечко из всех, что я слышала. Всю эту хронику на самом деле пишут в Национальном дворце, и служит она предупреждением для любого, кто «наступил на хвост бешеной собаке», как мы говорим дома. Минерва говорит, что в столице все читают этот раздел перед новостями. Дошло до того, что, когда она читает мне колонку, я уже просто закрываю глаза, боясь упоминания нашего имени. Но со времен речи Минервы и маминого письма (и моего обувного заклятия) у нас не было больше никаких проблем с режимом.
Кстати говоря, дорогой дневник, мне нужно найти для тебя местечко понадежнее. Небезопасно носить тебя с собой в кармане по улице имени его матери или проспекту имени его сына.
Третье октября, воскресенье, ночь
Сегодня был парад в честь начала занятий. Промаршировав перед трибунами, мы прошли в ворота, где наши cédulas обязательно нужно было проштамповать. Без проштампованных документов не зачисляют на курс. Кроме того, нам пришлось принести присягу верности.
На площади были сотни студентов, девушки стояли все вместе в белых платьях, будто его невесты, в белых перчатках, на голове – шляпка. Проходя мимо трибуны, мы должны были поднять правую руку в приветствии.
Выглядело все это как в кинохронике с Гитлером и этим итальянцем, у которого фамилия похожа на фетучини.
Двенадцатое октября, вторник, вечер
Как я и предсказывала, дорогой дневник, времени писать тебе у меня не так уж много. Я постоянно занята. Кроме того, как когда-то много лет назад, мы с Минервой снова стали соседками по комнате в общежитии доньи Челиты. Поэтому у меня все время чешется язык обсудить с ней все, что происходит. Но иногда это ни к чему хорошему не приводит – как сейчас, когда она уговаривает меня не отказываться от своего первоначального решения изучать право.
Я помню, что раньше хотела быть юристом, как Минерва. Но дело в том, что я постоянно норовлю разреветься, как только кто-то начинает со мной спорить.
И все же Минерва настаивает, чтобы я присмотрелась к праву. Поэтому всю эту неделю я таскаюсь к ней на занятия. Уверена, что к концу недели я умру либо от скуки, либо от того, что мой мозг выкипит до дна! На занятиях по практической криминалистике Минерва вступает в долгие споры с преподавателем, маленьким человечком, похожим на сову, доктором Балагером. Остальные студенты зевают и переглядываются, удивленно подняв брови. Я тоже порой не могу понять, о чем они спорят. Сегодня разговор шел о том, что́ в случае убийства является corpus delicti[118]: нож или мертвец, ведь его смерть – это фактическое доказательство преступления. В какой-то момент мне хотелось встать и заорать: да какая разница?!!!
После занятия Минерва спросила меня, что я думаю. Я ответила, что завтра же записываюсь на факультет философии и литературы, куда, по ее мнению, всегда записываются девушки, которые только и норовят, что выскочить замуж. Но она на меня не сердится. Она говорит: главное – попробовать, это важно.
Тринадцатое октября, среда, ночь
Сегодня вечером мы ходили гулять: я, Маноло и Минерва и их друг с юридического факультета, Армандо Грульон, очень милый.
Когда мы вышли на Малекон[119], весь район оказался оцепленным.
В это время Хозяин совершает свой ежевечерний paseo[120] вдоль дамбы. Так он проводит совещания кабинета министров, быстро прохаживаясь. Каждый министр получает несколько минут для отчета, а затем отступает, с радостью уступая место следующему в очереди.
Маноло пошутил, что, если кто-то из них наскучит Хозяину, ему даже не придется отправлять его в Залив[121], чтобы скормить акулам. Достаточно просто столкнуть его локтем через дамбу!
Меня сильно напугало то, как он об этом говорил, на людях, где повсюду снуют гвардейцы и все за всеми шпионят. Теперь у меня сердце замирает, когда представляю, что мы можем завтра обнаружить в разделе El Foro Público[122].
Семнадцатое октября, воскресенье, ночь
¡El Foro Privado![123]
Замечены гуляющими в El Jardin Botánico[124]
без сопровождения
Армандо Грульон
и
Мария Тереса Мирабаль
Мате и Армандо, навсегда!!!
Он обнял меня, а потом поцеловал… с языком. Мне надо было сказать НЕТ! Я слышала от девочек у доньи Челиты, что с мужчинами в столице нужно быть осторожнее.
Восемнадцатое октября, понедельник, утро
Сегодня ночью мне опять приснился сон. Мне так давно ничего не снилось, что я расстроилась еще сильнее, потому что думала, что уже отгоревала по папе. Не тут-то было!
На этот раз лицом с папой обменялся Армандо. Меня это так расстроило, что я даже разбудила Минерву. Слава Богу, я не начала кричать и не перебудила весь дом. Как это было бы неловко!
Минерва просто взяла мои руки в свои, точно так же, как в детстве, когда у меня начинался приступ астмы. Она сказала, что боль пройдет, как только я найду мужчину своей мечты. А это будет очень скоро. Она это, мол, нутром чует.
Но я-то уверена, что нутром она чует только собственное счастье с Маноло.
