Д: Это правда, он звонил Роме, он звонил Бадри. Бадри платил ровно в половине случаев и потом говорил: “Таким образом я экономлю до 50 процентов бюджета”. Борис считал, что если не заплачено, то нет гарантии. Вообще был человек контракта. Все время умолял меня креститься – он же был крещеный.
А: Да, я знаю.
Д: Я говорил: “Боря, можешь объяснить, зачем?” А он объяснял: “Нужно заключить контракт”. Клянусь, это его слово. “Я крестился, чтобы между мною и Господом возникли отношения”.
А: Контрактность – это, безусловно, еврейская черта, но контрактность предполагает невозможность нарушать контракт, а он к этому относился очень философски. “Не прелюбодействуй”, “не укради” и так далее… А он объяснял, почему контракты должны быть именно с православным Господом?
Д: Он считал (и здесь я его абсолютно поддерживаю), что Христос был величайшим гуманитарным деятелем в истории человечества, и он действительно сказал о том, что милосердие выше справедливости. Боря объяснял, что Господь сказал о любви. Он почему-то считал, что Христос на этом основании заслуживает контрактных отношений. Это чуть-чуть парадоксально.
А: Обычно думают, что Борис был либералом. Но главное качество либерала и демократа – уважение к меньшинству, уважение к чужой точке зрения. В нем этого вообще не было, тебе не кажется?
Д: У него в Лондоне был специальный мотоциклист, который вылетал на встречку с нарушением правил, потом внедрялся в пробку и тупил, как будто не может завести мотоцикл. А Боря по встречке объезжал всю колонну и становился перед этим мотоциклистом. И при этом там, в “Майбахе”, одновременно мне говорил, что у русских никогда не будет уважения к закону. Я ему говорю: “Боря, подожди, что мы сейчас, в данный момент, делаем, как ты думаешь? Это твой мотоциклист, это твой водитель – ты уже растлил нескольких англичан. Ты уже гадишь вокруг себя в Лондоне! Понимаешь? Нет? А теперь, – я говорю, – вспомни, как я пошел на таран твоего “Мерседеса”.
У меня тогда был грузовик такой американский –
А: Последние пару лет ты с ним не общался, перед его смертью?
Д: Я ездил, он меня приглашал. Ему нужно было выверять на мне какие-то идеи. Он меня приглашал раз в три месяца в Лондон. До 2008 года, когда я формально прекратил с ним отношения.
А: Почему?
Д: Потому что, честно говоря, мне уже это показалось тупиком. То, что он постоянно держит вокруг себя чеченов каких-то ичкерийских. Я реально ссорился с ним из-за этого.
А: Ты предполагал, что он может покончить с собой?
Д: Нет, никогда, никогда в жизни.
Ф: Все развитие Березовского было логически неизбежно. То, что он вышел на конфликт с властью, тоже было неизбежно. Это был просто вопрос времени.
А: Вообще он же был человек разумный. Как-то странно, нет?
Ф: Мне кажется, он не был разумным до конца человеком.
А: Ты всегда говорил, что он плохо кончит.
Ф: Это я помню, что я всегда так говорил. Я просто считаю, что Березовский был человеком доктринерского склада. Его нельзя назвать разумным человеком. У него была, например, доктрина, которую ты сам прекрасно знаешь, что миром правят 20 семей в Америке. Ну это полная чушь.
А: Да, конечно.
Ф: Он абсолютный доктринер. У него в голове была картина мира, которая достаточно далека от действительности. Тем не менее он в нее глубоко верил. У него было такое странное сочетание: с одной стороны, когда он общался с конкретным человеком, умел фокусироваться на этом человеке и как бы встроиться в его мир, найти с ним точки соприкосновения. На таком точечном уровне. А на уровне общей картины мира – он о ней много не думал, и поскольку у него не было никакого систематического образования, мир он себе представлял иногда наивно, а иногда просто чудовищно. Он вообще не понимал, как мир устроен.
