К: Это позорная логика. В результате мы сегодня находимся в ситуации, когда закон о земле может быть пересмотрен, а гимн – нет.
А: Но эта простая мысль, к сожалению, не владела массами.
К: Березовский развился от человека, который этого не понимал, к человеку, который это понял, за пять лет. Но я уже где-то на этом надорвался. Тем более что круг сужался, в 2000-м началась эмиграция. Ответственность за все решения нес он, но присутствовало при них все меньшее количество людей. Если ты считаешь, что несешь за них ответственность, ты все больше и больше под этим грузом склоняешься.
А: После 2000 года он перестал быть важным. Вы понимали, что он уже не очень важен. Он, безусловно, это не до конца понимал. Он это поздно понял.
К: Прежде всего я не согласен с установкой. Березовский был ужасно важен для страны, только в другой роли. И переход ролей он заметил не сразу. А я заметил быстрее.
В каком-то смысле Березовский стал главным оппонентом. На нем лежала функция произнести все, что надо было произнести и что никто другой произнести был не готов. С другой стороны, он палил все произнесенное. Он все это разрушал. И то, и другое – ужасно важные роли. Потому что, по сути, Березовский озвучивал стандартную либеральную англосаксонскую модель, которая основана на базовых правах. Кто-то должен был ее произносить.
Это важно, что кто-то ее произносит. Это, может быть, самое важное. А с другой стороны, одновременно он был человеком, который делал невозможным ее произнесение всеми остальными после себя.
А: Верно. Для того, чтобы заниматься публицистикой, вообще публичной политикой, нужен моральный авторитет. В этом причина, почему я не пишу тексты, – с моей биографией заниматься здесь публицистикой невозможно. Это то, чего не понимает Алик Кох, например, который тоже пишет тексты. У Березовского не было никакого морального авторитета. В этом смысле его артикуляция либеральных ценностей была не только не полезной – она была вредной. То, что он во многом стал символом либерализма, для либерализма было только плохо.
И, понимая это, вы с ним не расстались до 2003 года?
К: Конечно. Он был очень близким мне человеком, которого я не мог оставить в трудной ситуации. Которую он, с моей точки зрения, усугублял.
Поэтому очень долго у меня не было выбора, прежде всего морального. И не было бы его и дальше, если бы он меня не отпустил в каком-то смысле. Он меня послал в командировку в Россию, из которой мне не было возврата.
Был ужасно интересный разговор, когда Бадри продавал “Коммерсант”. Это был уже 2006 год, но логика его была та же, что и в 2003-м, просто я не все могу раcсказывать. Я на его стороне стола обсуждал эту сделку.
А: Усманов покупал?
К: Сначала как бы было неизвестно, кто покупал. Но кто-то покупал, и у этого есть большая юридическая процедура. За ней стоят какие-то понятийные договоренности, которые надо воплотить в бумагу. Я все это делал, после чего говорю: “Хорошо, Бадри, а что я буду дальше делать?” В смысле, из множества задач что мне надо делать?… На что Бадри сказал: “Подожди, Дём, ты не понимаешь. Мы тебя тоже продали”.
Я не обиделся, потому что это такая полушуточная фраза. Но смысл в ней очень верный. Избавление от активов в какой-то момент стало означать избавление от людей, потерю зон ответственности, друзей и всего на свете. Помните стишок? “Над рекой поникла ива, низко голову склоня. Я продал свои активы, отъ**итесь от меня”. В какой-то момент с Березовским стало невозможно разговаривать, потому что льдины откалывались, и ты был на них.
Г: Когда выбрали Путина, он в разговоре со мной произнес ту же фразу, которую произнес и вам: “Все хорошо. Наш человек у власти”.
А: Да, он это говорил.
Г: “Надо заняться интернетом” – или что-то в таком духе.
А: Или с девушками уехать.
Г: Да, он уехал с Марианной отдыхать. Некоторые говорят, что Марианна во всем виновата, потому что она его увезла из Москвы, а в этот момент Путину объяснили, что Борис ему совсем и не нужен.
А: Я считаю, что он всегда был Путину совершенно не нужен.
Г: Может быть, Путин это понял бы позже. Но во всяком случае, когда Борис приехал на инаугурацию – это было 7 мая, – все было в порядке. Но он приезжал на один день и уехал на Карибы. В этот период я с ним встречался в Париже, он говорил: “Все в порядке, все замечательно”. Потом он мне звонит из Парижа или откуда-то из Лондона и говорит: “Слушай, у вас в Америке президент может сместить губернатора?” Я говорю: “Да нет, конечно, такого быть не может”. – “А ты представляешь, что эти придумали? Они придумали, что президент может смещать губернатора. Я сажусь в самолет, лечу в Москву разруливать этот процесс. А ты, пожалуйста, за это время подбери мне какие-нибудь ссылочки из этих американских правил, где объяснено, почему президент не может сместить губернатора”. И вот тут за эти четыре месяца, что он отсутствовал, все и произошло.
А: Примерно в это время было же открытое письмо?
