Поэтому я бы сказал так: на уровне контактов с конкретными людьми Березовский мог добиться больших результатов. А когда это касалось не конкретных людей, а уже некой картины – стратегия у него была слабая. Это же, кстати, основная проблема всех его конфликтов с властью. Стратегически понятно, что противостоять власти в России с учетом ее истории и традиции в принципе невозможно, по большому счету. А тактически – кажется, что возникают возможности. Эту же ошибку, на мой взгляд, сделал в каком-то смысле Ходорковский. Им казалось, что они настолько хорошо понимают конкретных людей – Иванова, Петрова, Сидорова, – которые за что-то отвечают, что с ними точно как-то договорятся – или бабками, или так, или сяк. Им казалось, что это не опасно, в такие игры играть. Тактически они себя чувствовали очень сильными. Их практический опыт показывал, что они каждый раз легко договаривались о том, что им было нужно, с конкретными людьми. А вот с общей закономерностью, что нельзя бороться с системой в России, они ничего сделать не могли.
А: Они начинали тогда, когда системы не было практически.
Ф: Да ее и сейчас… В 1990-х ее тоже не было только до известного предела. Березовского все равно ведь выкинули с позиции замсекретаря Совбеза.
А: Это уже менялась эпоха.
Ф: Мне кажется, даже не в этом дело. На самом деле, понимаешь, машина государственной власти в России – старая и, в общем, ржавая, но какие-то свои обороты, может быть неэффективные, она тем не менее делает.
А: И рано или поздно она тебя переламывает.
Ф: Взломать эту машину нереально, потому что это же отражение идеологических установок многих сотен лет. Сакральное, божественное происхождение власти. И безродному космополиту вот так взять и поломать русскую власть – это нереальная история. Нереальная. И Березовский, и Гусь, и Ходорковский – они все об это зубы сломали. Им казалось: ну всё, всё прихвачено. Они не понимали, что представление о природе власти, которая носит сакральный, мистический характер, сидит в голове у общества – и у чиновников, и у простых граждан. И любые поползновения на власть со стороны людей не помазанных не могут быть успешными. До какого-то этапа власть прогибается, прожимается. Но в какой-то момент, когда это уже действительно становится опасно самой власти, она, как пружина, распрямляется.
А: На самом деле Борю в конце 90-х отодвинула даже не власть. Он уже со своими собственными друзьями потерял контакт.
Ф: Ну так и они точно так же, при всем моем уважении. Притом что в 1996 году Боря во многом спас всех своих друзей – Валю, Таню и прочих. И Ельцина во многом спас.
А: Он, конечно, сыграл большую роль в 1996 году. Благодаря ему произошла консолидация бизнеса и власти.
Ф: Ну да, он сыграл огромную роль в этой истории. Но при всей своей человеческой к нему привязанности – они к нему относились даже с каким-то пиететом, как к гуру, – при всем при этом, понимая, что он замахивается на святая святых, на власть как таковую, они не были готовы слушать то, что он им говорил. Почему Рома его заменил? Потому что Рома на это не претендовал. Рома был готов принять священную сущность российской власти. Он активно ей подыгрывал, выступал в роли доброго друга, советника, подносчика патронов. Но никак не человека, который этой властью распоряжается, понимаешь? А Березовский активно демонстрировал, что хочет ею распоряжаться. Поэтому это была, я считаю, обреченная стратегия.
А: Ты очень рано сказал, что он обречен. А в конце 90-х это уже было ясно многим.
Ф: Мне так казалось, потому что такая стратегия в российской истории всегда вела ровно в одном направлении. Примеров много, и все они достаточно однозначны.
А: Почему вы ушли от Березовского?
К: Это произошло после 2003-го. Это была формальная вещь. У меня была должность в компании, совет директоров, соседние кабинеты. Но я очень рано начал с Березовским не соглашаться. Российская политика неполярна: будучи не согласен с ним, я не стал согласным с советской властью. Я туда не пришел, но от него я уходил.
Первый раз я был не согласен, когда Селезнев стал после победы “Единства” спикером Думы. Это первый политический звонок, по мелочи. Это нужно было для того, чтобы правильно распределить кабинеты, а чтобы коммунисты проголосовали правильно, они хотели Селезнева. Абсолютно всем было понятно, что Селезнев – маркер, пустышка, надо его отдать и за это получить реальные комитеты. Но я, как не политический человек, а литературный, считал, что значение маркера необычайно велико.
А: Согласен. Это определяет атмосферу.
К: Как значение советского гимна. Мне один важный высокопоставленный человек из администрации президента сказал: “Задолбали меня со своим гимном. Мы этот гимн приняли, и никто не заметил, как мы провели первый раунд закона о земле. Самый капиталистический закон на этом пространстве”.
А: Типичная логика Чубайса. Она просто неверная.
