Г: Это у тебя ассоциируется с Борей – “сиди тихо”?
А: То есть это обида?
Г: Это даже не обида была. Боря, конечно, очень хотел, чтобы избрали Путина, поэтому ради этого он и уехал. И он не принимал участия, никак не проявлялся. Вот вам инструмент – ОРТ, пользуйтесь, ребята! Ребята научились этим пользоваться и сказали: “А зачем же нам Боря, если мы можем без него?” Боря сказал: “Я готов вообще отдать ОРТ государству. Пожалуйста”. Боря был воодушевлен, что Путина избрали. Он считал это частично своей победой, несмотря на то, что практически был отдален от процесса.
А: Почему вообще они стали его выкидывать? Зависть, ревность или что?
Г: Я думаю, что всё вместе. Чьи-то комплексы.
А: Борис был расстроен, удивлен? Как он отреагировал?
Г: Он очень долго этого не понимал, даже когда уже приехал сюда. Он не понимал, какие процессы произошли за время его отсутствия.
А: Ты считаешь, что он обиделся?
Г: Нет… Мне трудно сказать. Он не обиделся, Петя, просто за это время произошло очень много всяких событий.
А: Каких? В марте происходят выборы, Боря где-то за границей, Боря приезжает, Боря уезжает, у Бори ОРТ. Ну, живи себе и живи! А он совершенно неожиданно начинает что-то делать. Во-первых, он написал Путину письмо, потом начинается “Курск”. Как все это получилось?
Г: Подожди…
А: История с “Курском”, мне кажется, Путина сильно обидела, и он посчитал, что это предательство, удар в спину. Боря, видимо, просто не понимал, что делает. Я имею в виду, когда показали, что Путин не приехал, а потом в Видяево направили Доренко, и он сделал там очень антивластное интервью.
Г: Да, только Боря не рулил этими процессами.
А: Ну, в тот момент Боря еще был на ОРТ.
Г: Он никогда не был во главе ОРТ. Да, у него еще были акции. Но этим невозможно было рулить так, как вы это понимаете сейчас. Он вообще очень редко вмешивался в эти процессы. У него была такая стилистика. В какие-то локальные истории – Лужков, Примаков – да.
А: Я считаю, что история с “Курском” – полностью его история. Все считали, что Доренко – полностью человек Березовского. Так они это видели.
Г: Ну хорошо, каждый видит по-своему… Безусловно, история с “Курском” была первым испытанием – и для власти, и для Владимира Владимировича как президента, и для телевидения, которое оказалось уже в новой стране. Я думаю, что там была и та сторона права, и эта. Просто еще не было баланса между этими сторонами. Владимир Владимирович был не готов к этой истории, не знал, как реагировать, а телевидение реагировало так, как реагировало бы в середине 90-х. Но то, что Доренко не был управляемым, – это совершенно точно. Он в своем роде сумасшедший, и им трудно, практически невозможно рулить.
А: Ты считаешь, что Доренко не пытался уловить общий фон настроения Березовского?
Г: Нет. Слушай, уже тогда на ОРТ видели отношение к Боре, и они уже начали отстраняться. Поэтому очень странно предположить, что руководство компании ОРТ отстраняется, а один сумасшедший журналист Доренко слушается Борю.
А: Хорошо… А ты считаешь, Боря своим поведением давал повод от него отстраниться?
Г: Боря своим поведением провоцировал на не всегда адекватную реакцию.
А: Боря в какой-то момент начал считать, что он точно лучше всех все понимает. Я понимаю Волошина и Юмашева и даже Владимира Владимировича, которых это, конечно, не могло не раздражать. С этим ты согласна?
Г: Был еще один важный момент, когда он ушел из Думы. Это было за месяц до “Курска”. Если ты вспомнишь, почему он ушел, – он был не согласен, во-первых, с созданием семи федеральных округов. А во-вторых, с назначением губернаторов. Он считал, что это нарушение Конституции.
А: Насколько я знаю, он тогда был у Путина и изложил Путину свою позицию. И Путин с ним не согласился. Да, но это разве повод уйти из Думы?
Г: Почему он устроил такой демарш? Не знаю.
А: Вы в 2001-м переехали в Англию?
Г: Мы сначала уехали во Францию. Борис считал, что вернется.
А: А когда появилось ощущение, что уже не вернется? Мне кажется, что это вполне закрепилось после того, как Путина переизбрали в 2004 году, или после ареста Ходорковского.
Г: На мой взгляд, после смерти Литвиненко. 2006 год.
А: То есть до этого еще казалось, что все обратимо? Он с Литвиненко действительно близко дружил?
Г: Он с ним не близко дружил, но он, конечно, с ним тесно общался.
А: Как Борис менялся здесь, когда вы уехали? Как вообще перенес такое резкое изменение статуса? Ты все время у власти, ты все время главный, и тут – бам!
Г: Мне трудно сказать, как он относился к статусу, потому что мы с ним этого никогда не обсуждали. Мне кажется, дело не в статусе, а вообще жизнь изменилась, активность жизненная изменилась, изменилась среда, и это на него повлияло. Очень сузилось поле деятельности.
А: Ну, Украина же была?
Г: Слушай, Украина – это так… Конечно, это было интересный, яркий проект, которым он был увлечен, но все быстро закончилось. Ему было скучно. Поэтому, конечно, он пытался найти себе какое-то применение.
