А: Борис вообще мало менялся на протяжении тех лет, что ты с ним прожила?
Г: Мало, за исключением последних лет. И то он не сильно поменялся. В нем просто появились некоторые качества, которых раньше не было.
А: Как поменялись в эмиграции отношения Бориса с людьми?
Г: Те, кого он считал друзьями, остались по другую сторону.
А: До нашего с ним суда меня смешили его разговоры про Путина, но это нам не мешало. После суда действительно стало как-то по-другому. Но я понимаю, это действительно проблема… Начинаешь винить тех, кто остался, потому что они предатели и предали в том числе тебя. Он говорил про это?
Г: Нет, не говорил. Конечно, Боре было горько, он переживал, но считал, что, наверное, так будет правильней, чтобы не было связи с прошлым. Он на самом деле очень многое отрезал, не только людей. Мне кажется, он считал, что для того, чтобы здесь адаптироваться, нужно чего-то лишиться. И еще ему было больно встречаться с друзьями, которые живут там. Которые находятся в той среде, где он хотел бы находиться.
А: Он сильно хотел в Россию или не очень? Рвался?
Г: Ему было здесь комфортно. Но ему было некомфортно от того, что он не свободен, что он не может туда приехать.
А: В какой момент ты понял, что Борина звезда закатывается?
Ш: Я помню очень хорошо это время, только не помню конкретной даты. Это было, когда Борис Николаевич уже отдал власть, исполняющим обязанности был Владимир Владимирович Путин. Борис меня попросил подъехать в Куршевель – я как раз продавал “Нафта Москву”, по-моему, Сулейману[208], и что-то мы обсуждали. Был или конец января, или начало февраля, это был абсолютно пустой Куршевель. Мы встретились в
Я хорошо помню этот момент, и Бадри ему вторил, что все, наконец-то руки у нас развязаны.
А: Вы были втроем, с Бадри?
Ш: Кто-то еще был, точно не помню – втроем или вчетвером. И я про себя тогда подумал, но не стал говорить: “Боря, ты первый пострадаешь от этой власти”. Мысль эта промелькнула четко, я запомнил.
А: Что, он сказал, с этой властью будет? Как он комментировал, как отзывался?
Ш: Он говорил про Путина: “Это наш человек, это брат, друг, у нас философия одна, мы будем править этой страной и наведем порядок, так что, Юра, готовься, нас ждут великие дела”. На что я сказал: “Да”.
А: О том, как будет править, он не говорил?
Ш: Нет, Боря же никогда детали не упоминал. Деталей у него никогда не было, он общие слова всегда говорил, подробно никогда не говорил – ни в бизнесе, ни в политике. Но он был очень доволен, в хорошем настроении. И правда думал, что будет управлять страной.
А: А ты считаешь, что он хотел сам управлять?
Ш: Я думаю, что он другого не мыслил. Он был уверен, что Путин будет его слушать и идти у него на поводу. Можно так сказать, мягко, культурно.
А: У тебя самого, как я понимаю, проблемы с властью возникли в конце 1990-х или в начале 2000-х? Я знаю, что у тебя был спор, продолжающийся до сих пор, по поводу бренда “Столичная”. Может быть, расскажешь эту историю?
Ш: Расскажу. Я никогда не думал, что столкнусь с такой проблемой, что меня взяли и оклеветали, будто я что-то украл. Хотя я купил, как ты знаешь. Я купил компанию, она была практически обанкротившаяся, я заплатил деньги всем акционерам. Там была и Патриархия, и ЮКОС, и ОНЭКСИМ, и Москомимущество, и кого там только не было – я рассчитался со всеми. Купил компанию абсолютно честно на открытом рынке. Сорочкин и Сантурян компанию похоронили, обанкротили, я ее купил, более-менее наладил, и они решили еще раз ее приватизировать. Это происходило с участием Зивенко, Ротенберга, они Владимиру Владимировичу рассказали – ну, неважно…
Была очень интересная ситуация: приехал я с Евтушенковым в офис к Денису Морозову. Выхожу из кабинета, а мне охранник говорит: “Юрий Викторович, там арестовали наши машины”.
А: Прямо там?
Ш: Возле его офиса арестовали машины, окружили и ждут меня. А у него там вневедомственная охрана. Я говорю охраннику: “Где черный выход?” Он мялся, мялся, его взяли за грудки, он показал черный выход. Мы через забор, такси какое-то поймали, убежали. Звоню своим друзьям в администрацию, не буду называть фамилии, и мне говорят: “Приезжай в Кремль прямо через Спасские ворота”. Я говорю: “Я на такси”. Он говорит: “Номер таксиста давай”. Говорю таксисту: “Давай в Кремль дуй!” – “В какой Кремль? Я не поеду никуда!” – “Я тебе говорю, быстро давай езжай!” Он, такой, боится и едет к Спасским воротам. Подъезжает на КПП, смотрят его номер и нас пропускают.
Да, смешно… Я поговорил, и мне сказали: “Пока на тебя ничего нет, лучше уезжай. Если что-то будет, будет уже хуже”. Вот так я покинул страну.
А: Прямо поехал в аэропорт?
Ш: Прямо поехал в аэропорт и улетел. Сразу уехал, да.
