Вавила вяло дёргался, попытался пригрозить гневом гильдии… (Это могло бы позволить ему протянуть подольше… в общении с такими знатоками походно-полевого допроса, как Ставр и Фабрис. Конечно, если бы я не был уверен, что знает он, в лучшем случае, посредника в Ветровске, которого уберут гораздо раньше, чем я до него доберусь.) И, что было совсем уж актом отчаяния, попытался воззвать к односельчанам. Последняя попытка была оценена селянами по достоинству: свистом и выкриками с рекомендациями относительно того, как именно следует отправить данного индивидуума на свидание к обитателям Инферно, с которыми он, по мнению соседей, явно состоял в близком родстве. Некоторые предложения вполне могли бы заинтересовать даже гемункулов. Было в них некое… очарование непосредственности и небанальный, творческий подход.
К сожалению, реализация большинства предложений задержала бы нас тут дольше, чем я мог себе позволить. Так что пришлось ограничиться простейшим вариантом: Вавилу поставили под деревом, через ветку которого перекинули верёвку со скользящей петлёй, накинули эту петлю на шею скупщику и не спеша подняли его вверх. В отличие от классического варианта казни с выбиванием подпорки из-под ног, данный обеспечивал не милосердно-быструю смерть от перелома шейных позвонков, а медленную смерть от удушья. Народу понравилось. По крайней мере, моя репутация поднялась как в глазах лордов Инферно, так и в глазах местных жителей. Когда же судороги казнимого прекратились и приложенная раскалённая кочерга не вызвала иной реакции, кроме поплывшего запаха жареного мяса, система сообщила мне о получении очередного достижения:
Пока зрители любовались на повешенного, которого я приказал оставить в таком положении до заката, а потом тихо и скромно закопать, готовили обоз с конфискатом в замок и выясняли между собой, кто займёт освободившееся подворье, я подошёл к старосте и намекнул ему, что буду недоволен, если у девушки не получится выполнить порученную ей миссию.
– Бесплатно? – вздохнул Афанасий.
Я пожал плечами, показывая, что то, сколько они сдерут с проповедницы, меня ни коим образом не касается. Лишь бы смогла заплатить. Это вызвало преобразование тоски в глазах старосты в радостную улыбку и предвкушение поживы. Видимо, он, как и большинство ему подобных, скорее готов был поклоняться Свету в его земном воплощении, то есть золотому тельцу.
Удалиться, не узнав имени столь… позабавившей меня собеседницы, показалось мне неправильным. Девушка в ответ на мой вопрос поколебалась, но всё-таки произнесла:
– Сестра Аминта[93]. А вас как зовут?
– Кайларн, – спокойно ответил я.
– Кайларн… и всё?
Многие феодалы предпочитали добавлять к своему имени громкие, грозно звучащие эпитеты.
– И всё, – кивнул я. – Предпочту, чтобы меня прозвали другие, чем изобретать громкое и пафосное прозвище самому.
– Вас назовут Жестоким, – предрекла Дева Света.
– «Эти двенадцать имён своих не назвали»[94], – пробормотал я, вызвав удивлённый взгляд проповедницы. – Я совершенно не против.
Когда мы удалились от хутора, ко мне подошёл Джонас.
– Милорд… почему?.. – Он затруднялся с формулировкой, но я его понял.
– Изгнав, а то и казнив эту девчонку, я не получил бы ничего, – покачал я головой. – Зато превратил бы её в мученицу, а распространяемые ей идеи – в несомненную истину. А теперь… люди будут помнить, как она защищала душегуба Гнилоцвета. Это ей не раз ещё припомнят. Хутор же с храмом…
– Это уже село! – дошло до еретика.
– Именно, – кивнул я. – И налоги с него будут уже другие. Да и, глядишь, таверну построят или ещё чего.
– Бордель, к примеру, – улыбнулся глава моих еретиков.
– Почему бы и нет? – усмехнулся я в ответ.
– Но как же отношения со своими? – отсмеявшись воображаемой картине соседства храма и борделя, спросил Джонас. – Там будут недовольны таким подходом.
–
– Но всё-таки не лучше было бы, если бы там проповедовал наш жрец? – заинтересовался Джонас.
– Ты видишь вокруг избыток проповедников, которых можно было бы туда отправить? – поинтересовался я.
