Припарковав машину, они передёрнули пистолеты и, поставив их на самовзвод, снова вложили в кобуры, вышли. В кафе было не протолкнуться от кожаных курток. В голосах — надрывные интонации, знакомый жаргон. Куда ни посмотри, всюду бритые затылки, толстые шеи, набитые костяшки кулаков. Сесть было некуда. Оперативники приютились у стойки, заказали кофе. Молнии курток затянули под горло, чтобы закрыть рубашки с галстуками. Но всё равно обратили на себя внимание тех, кто был поближе. Завсегдатаи косились молча.
Выпив кофе, оперативники поспешили на выход. Только на улице вздохнули, улыбнулись.
— Ну и гадюшник, — произнёс Антон.
— Пожалуй, — согласился Гордеев, — не успеешь ствол вытащить…
Вечером в кабинет отзвонился Игорь Куликов, сообщил о новой работе:
— Ну и личности там! Вот бы пулемёт «Максим» поставить на стойку и нажать на спуск. Можно не останавливаться — только ленты менять.
— Это точно… место знакомое, — согласился Антон. Пожелал ребятам удачи и быть осторожными.
Несколько дней на экране пейджера высвечивались сообщения с требованием позвонить Сан Санычу. По сводкам телефонных переговоров было видно, как разведчики докладывали о прибывающих и отъезжающих автомашинах. Было непонятно, кого отлавливают. Антон не отходил от компьютера — проверял выявленные машины, пробивал по базам. Гордеев заносил всех установленных лиц в отдельный список.
20 ноября с утра всё было тихо. В десять часов неожиданно прошла команда: «Отход три минуты». Антон и Николай сидели на совещании.
— Сергей Моисеевич, отход три минуты! — прервал начальника Заботкин.
— Давайте быстро в машину, и на Московский! скомандовал Шапкин.
Оперативники устремились в сторону кафе. Уже на подъезде увидели чёрный дым, вырывающийся из окон заведения. Вокруг собирался народ:
— Кафе взорвали…срочно пожарную…скорую…
Выяснилось, что практически никого из посетителей в этот момент не было. Сотрудники администрации только недавно пришли. Некоторых ранили разлетевшиеся стёкла витрин и обломки мебели. Все были живы.
Скоро приехали экстренные службы, а за ними местная милиция. Антон с Николаем вернулись в отдел.
— Вот видите, какие у нас бандиты интеллигентные в культурной столице живут — не то, что в Москве! Убивать никого не хотели, — радовался Шапкин, — предупредили только. Чья команда там теперь обосновалась? По водителям машин — похоже, что «тамбовские». Хотя Степаныча ещё в прошлом году здесь стрельнули, в декабре было покушение на Валеру Ледовских. Наверно, уехал за границу. Кумарин после лечения в Германии недавно вернулся. Нефтяным бизнесом занимается. Может, пытается что-то возвратить? Отобрали, пока он на больничной койке валялся?
— Поэтому предупреждают, — подтвердил Антон: — Когда одни бандиты взрывают малину своих коллег без жертв — это ягодки. Могут пойти и грибочки.
— Так причём здесь Костя Могила? — недоумевал Николай. — Или он просто заказы принимает?
Ему всё равно кто заплатит? А может, Кулибаба без него вертит? Ну и гадюшник — ничего не разобрать!
В новогодние праздники личный состав поделили — работали через день!
— Только чтобы молчок, — предупредил Шапкин, — для вас же стараюсь! Если начальство узнает — не сносить мне головы!
Никто его не выдал.
Праздники прошли скучно. Зима оказалась слякотной. Через день — дождь со снегом. Ни за город съездить, ни бабу снежную слепить. Заботкины решили навестить родителей Марины — пусть бабушка с дедушкой порадуются внукам. Выходные пролетели незаметно, и снова служба.
В очередной вечер на дежурстве накатила грусть. Антон пододвинул к себе фото в рамке, откуда на него смотрела жена и дети. Здесь не запрещали держать семейные фотографии на столе. Вспомнил тот подъезд, где жили родители жены. Когда это было? Тоже под Новый год. Сейчас младшему пятнадцать, а тогда? Лет семь или восемь. Держит маму за руку, щурится на солнце, улыбается. Старшему сыну на четыре года больше. Ростом с мать, стоит серьёзный в длинноватой кожанке. Антон вспомнил, как выбирали её на Ладожском рынке — чтобы недорого и прочно, да не на один год. Оказалась немного тяжеловата, выделка некачественная, но что поделать — цена соответствовала.
Младший тогда с завистью щупал куртку, сжимал, слегка царапал ногтем. Завидовал. Знал, что когда-нибудь та перейдёт к нему по наследству он всё донашивал за братом.
Заботкин расчувствовался — вот оно, счастье, которым не можешь насладиться. Которое проходит мимо тебя, и только потом понимаешь, что оно было. Вспоминаешь те ощущения доброты и тепла. Забываются все ссоры и обиды. А теперь кажется, что вокруг война заполонила всю жизнь.
Но и тогда было не легче, а, оказывается — была любовь-то, была, и вера…
Была замечательная дружная семья. Никто в Финляндию не собирался. Видимо, человек не может без родных, так уж он устроен. И дети — точно росточки счастья, незаметно опутывают нас ощущением доброты и надежды, веры в будущее. Они единственное, что останется после нас. Всё уйдет: любовь, ненависть, деньги и даже жизнь. А дети останутся.… И только жалеешь, что недолюбил, недоласкал, недоглядел…
