- Наш вожак сказал, что утаить мы не сможем. Как только потратим хоть малую часть, о богатстве сразу станет известно, и нам будет плохо. Наш вожак сказал, что мы должны или отнести золото тебе, или вернуть обратно в землю, из которой взяли. Мы решили отнести тебе. Ты рассудишь справедливо, сколько монет положено нам, а сколько - жупану Утмешу.
- Рассужу? А вот это вы зря решили, - возразил государь. - Я не могу вас судить, потому что вы - цыгане. И жупан Утмеш, окажись он здесь, не мог бы с вами судиться. Вот было бы смеху, если б жупан стал судиться с собственной шапкой или собственными сапогами. А вы - как шапка или сапоги, потому что вы - собственность вашего хозяина. Несите монеты ему и надейтесь на его милость.
Цыгане приуныли, но тут боярин Войко, до сих пор молчавший, подал голос:
- Прости, что снова вмешиваюсь, господин, но я думаю, ты не совсем справедливо сравниваешь цыган с неживой вещью.
Оборванцы просительно посмотрели на боярина, а Влад тоже обернулся и внимательно слушал.
- Они всё-таки наделены разумом и имеют дар речи, - продолжал Войко, - и они правы, когда просят тебя разделить клад. Если на охоте собака принесёт хозяину дичь, то имеет право получить что-нибудь в поощрение. Хороший хозяин всегда наградит. Так неужели цыгане, нашедшие клад, не заслужили награду?
- Пусть собака получит вознаграждение от своего хозяина, а не от меня, - ответил князь.
- Но так уж вышло, что она принесла дичь тебе, - улыбнулся боярин.
- Пусть несёт хозяину.
- А если бы подобное произошло на охоте? - продолжал настаивать Войко. - Если бы жупан Утмеш охотился вместе с тобой, и его собака положила бы подстреленную дичь возле твоих ног, а не возле ног хозяина, что бы ты сделал? Я думаю, ты похвалил бы эту собаку. Ты бы сказал, что она необычайно умна и понимает, кто тут истинный господин...
- Да, наверное, - пробормотал правитель.
- Так почему же ты не хочешь похвалить цыган? - снова улыбнулся боярин.
Змей-дракон, продолжавший вертеться вокруг просителей и щёлкать зубами, не стремился что-либо возразить на рассуждения Войки, поэтому Владу даже не надо было выбирать, кого слушать. К тому же, правитель понял, что боярину очень важно оказать влияние на господина именно в этот раз.
Когда Войко был рабом в Турции, то ему, конечно, доводилось слышать, что он - не человек, а вещь, всецело принадлежащая хозяину. Поэтому-то речь Влада, напомнившего цыганам, что они принадлежат своему жупану как бездушные вещи, задела боярина за живое.
- Ладно, Войко, ты меня уговорил, - громко сказал князь и снова повернулся к просителям. - Так значит, вы принесли мне клад? Ну и где он? Дайте мне его.
Войко выглядел довольным, и цыгане, конечно, тоже обрадовались - оба тут же вскочили с колен, но тот, что с ушибленным боком, сразу скривился от боли. Помятый бок не давал ни стоять, ни ходить, как следует, поэтому цыган с целыми боками, сказав товарищу что-то ободряющее, побежал за кладом один.
Как выяснилось, возле тополя, за которым оборванцы недавно прятались, остались вещи - две пары сапог, каждая из которых была связана так, чтоб нести, перекинув через плечо, и две сумы-торбы. Все эти вещи, притащенные на дорогу, были брошены расторопным цыганом в пыль, и лишь одна сума избежала этого - её бережно открыли и вынули оттуда что-то, туго затянутое в тряпицу, под которой оказался горшочек из красной глины.
Проситель, сохранивший бока целыми, осторожно приблизился к государю, на вытянутых руках подал горшочек, тут же отбежал обратно и снова встал на колени - наверное, оборванцы полагали, что стоять так это самое лучшее и безопасное положение - а Влад меж тем начал рассматривать глиняную кубышку, будто допрашивая её, как только что допрашивал людей.
Клад оказался пусть и небольшим, но явно старым. Во многих местах земля не просто испачкала горшок, а приросла к его стенкам настолько, что счистить не получалось. Сами монеты тоже потеряли вид. Они частью потемнели и позеленели, но этого следовало ожидать, ведь золотые деньги никогда не делаются из чистого золота - в него всегда что-нибудь добавляют, чтобы выгадать - а в итоге благородный металл чернеет, зеленеет и даже ржавеет, хотя ему это совсем не свойственно.
Судя по всему, пока горшок лежал зарытым, внутрь набилась сырая почва и успела слежаться. На внутренней стороне глиняных стенок осталась линия, которая чётко показывала, до которого уровня кубышка была заполнена ценным содержимым. Эта линия, нарисованная самой природой, лучше любых свидетелей подтверждала, что сейчас в кубышке примерно столько же золота, сколько было, когда выкапывали.
"Наверняка, оборванцы всё-таки утаили пару-тройку монет, - подумал Влад, но ему не хотелось доискиваться. - Пусть доискивается жупан Утмеш, если хочет, а я не стану", - решил он, чувствуя, что должен проявить мягкость и уравновесить то жёсткое решение, которое принял недавно, когда велел отрезать язык крестьянину-острослову.
