— Нет, я не думаю так. Твоя сила ищет выход и изливается наружу, когда Апокриф забирает твой разум во сне. Это… проявление законов Колеса, естественное и неизбежное. Но искажения, которые провоцирует Херма-Мора, непредсказуемы. Я не хочу, чтобы его лживая гниль проросла в Форелхосте, как в башне Волшебника.
Силгвир уже набрал в грудь воздуха, чтобы задать новый вопрос, но жрец опередил его:
— Я не могу оградить тебя от Херма-Моры сейчас, Довакиин. Я слишком мало знаю, и твоя сделка с Садовником может погубить нас обоих, если я буду неосторожен. Пока моего Голоса достаточно, чтобы вырвать тебя из сетей Апокрифа, я могу возвращать тебя обратно в Нирн, но не более.
— Хорошо, — немного растерянно отозвался Силгвир. — Я и сам не рад этим кошмарам. Путешествий по Апокрифу мне хватило за то время, что я искал способы убить Мираака.
— Слава благоразумным в черные дни, — согласился Рагот. — Позволь мне закончить обряд возвращения, Довакиин. Наблюдай, если пожелаешь, но не тревожь мой Голос.
Силгвир, кивнув, послушно отступил в тень, и жрец, будто позабыв про него в ту же минуту, опустился на колени перед следующим темным барельефом. Древняя молитва заструилась столь же древней силой — силой Голоса, что мог равно разбить в крошево крепостную стену и согреть кровь уставшего странника. Довазул сворачивался змеиными кольцами твёрдых на ощупь Слов, впитывался звуками в камень, очаровывал, завораживал — и, очарованный, завороженный, чужак из южных лесов брёл вдоль освещенных барельефов, вглядываясь в полустертые лики богов.
Голос, Голос, Голос звенел рокочущим гулом подземелий и колоколами небесных ветров, и отзывался ему дремлющий Форелхост, один за другим зажигая огни в каменных чашах, и старые боги Атморы устремляли взоры на Арену, где последний драконий жрец возвращал четыре Эры ждавшие его долги.
Junal, wen miin sekoraav faal krel tiaan Dremhah…
Dibella-Kiim, wen Rak wahk faal Tiid mulhaan ahrk vokrenaan…
Zu‘u, Rahgot Sonaaksedov, faal Zahkrii-Spaan do Ysmir, lost Tinvaak…
Zahkrii-Spaan do Ysmir…
Ysmir…
YSMIR
— Ysmir. Dovahsebrom. Защитник и полководец. Опьяненный кровью врагов и отрезвленный ответственностью за свой народ. Бог, герой, или бог-герой, или герой-бог? Когда Ханс ступил на берег Скайрима с корабля под знаменами Исграмора, и плясали красные лучи в его груди бликами еще-не-сбывшегося, никто из нас не знал, как изломает Дракона этот Аспект Хитреца. Ха. Вечная ошибка людского языка… Bormah-Kren Pahtiidaan.
Бог-герой или герой-бог смотрел с каменного барельефа на охотника-Довакина, и Силгвир не мог отвести взгляда от лисьей маски, скрывающей его лицо. Вглядевшись в нечеткое — и всё же слишком живое изображение, Силгвир опустил взгляд на жезлы, что держал в каждой руке Исмир.
Жезлами ему служили оголенные кости.
— Ты — жрец Исмира.
Силгвир не знал, откуда пришло это знание, и почему он был уверен в нём, как уверен был в меткости своей стрелы. Имя Исмира, что звучало из уст Рагота древним Довазулом, могло бы дать подсказку, но он почувствовал это как неоспоримую точность — быть может, в Голосе самого жреца, а может, в неровных тенях барельефа.
В ожившем дыхании самого Форелхоста.
— Так и есть, Довакиин. Faal Zahkrii-Spaan do Ysmir, Меч-Щит Исмира, таково другое моё имя.
Лисья маска усмехалась черными скважинами глаз.
Силгвир резко отвернулся от барельефа — только для того, чтобы столкнуться со взглядом Рагота, внимательным, изучающим. Жрец всё это время стоял за его спиной — так близко, что мог бы положить руку ему на плечо.
— Ты не спишь ночами, чтобы возносить молитвы ушедшим богам?
— Боги не уходят навсегда, если есть хотя бы крупица веры в них, маленький эльф. Они слабеют и замолкают, это правда… сегодня я едва услышал отголоски их откликов, и большую их часть мне принесло трепетание шелковых крыльев мотыльков. Мои боги затеряны во Времени, — задумчиво отозвался Рагот. — Четыре тысячи лет Монастырь терпел скверну, что принесли сюда обезумевшие от воли рабы. Теперь он очищен от ереси и унижения, и зажженные моим Голосом огни святилища снова хранят его — так, как должно.
— В этом зале мне не по себе, — неожиданно для самого себя сказал Силгвир. Он собирался сказать совсем другое, но ровно вздымающееся с чаш пламя и тени на испытанной столетиями барельефной резьбе околдовывали его, словно спирали дэйдрических рун на страницах Черных Книг.
Пробуждали внутри чуждое. Древнее. Неизведанное.
Бесконечно опасное, как если бы кто-то несоизмеримо могущественный вобрал в грудь все Выкрикнутые им Крики и приготовился выдохнуть.
— Потому что боги не уходят навсегда, — спокойно повторил Рагот. — Сильные духом и искушенные в знании осознают, с чем встречаются, ступая в подобные святилища. Пойдем, Довакиин. Я вижу, что время неверно.
Прочь из зала вел широкий коридор, подобный тому, что обычно спускается к величественным криптам в древненордских захоронениях. Вырезанные на стенах линии складывались в картины битв и фигуры богов, но здесь неведомое дыхание пробуждения, коснувшееся Силгвира под взглядом Исмира, отступило.
