На джинсах пятен нет, только изнутри, а сзади не видно, зато трусы – кровавые и вата – насквозь. Надо выбросить эту вату и поменять на ту, которая в сумке. Только… только вот корзины для мусора здесь нет, отдельной «туалетной» корзины для «туалетных» дел нет. Черт, этого я не предвидела. Теперь мне крышка. Не могу же я выбросить эту кровавую вату на кухне – лучше умру! Наматываю на руку туалетную бумагу, сворачиваю ее и подкладываю между ватой и трусами и другой такой же «вкладыш» – сверху. Должно сработать. А что мне еще остается?
Гили в хлопковой просторной кофте цвета хаки и зеленых шароварах – наверно, из Индии. Ее волосы забраны в конский хвост. Она разливает чай, угощает меня рисом с овощами («Гили – вегетарианка!» – сообщает папа таким тоном, как будто она получила Нобелевскую премию, и я невольно вспоминаю, как он называл вегетарианцев спаржеедами и подтрунивал над Майкой, когда у нее был такой период). Гили непринужденно разговаривает и шутит, не избегает моего взгляда, не нервничает, но и не нарушает границ. «Я очень рада наконец с тобой познакомиться!» – говорит она, и я вижу, что искренне; при этом в ее словах нет никакого скрытого упрека за то, что я не приезжала раньше, просто констатация факта. Я должна ее ненавидеть или хотя бы презирать: что за женщина, у которой нет корзины для мусора в туалете?! (Что сказала бы бабушка Роза? Да она бы на порог не пустила такую «плохую хозяйку»; правда, маму тоже трудно назвать «хорошей хозяйкой», а мама – ее дочь… Так, стоп! Не хочу сейчас думать о маме, да и о бабушке – тоже!) Но я не могу ее ненавидеть и даже уже не хочу. Неожиданно, вопреки всем моим теориям, Гили мне просто нравится – это тот единственный сценарный ход, который я не предусмотрела… Я смотрю на Гили, на ее прямой, самый обыкновенный нос (за исключением сережки) и на такой же прямой взгляд карих глаз (тоже вполне обычных), на чуть толстоватые щиколотки, которые видны из-под шаровар, на ненакрашенные и местами обкусанные ногти на руках и на все ее открытое, чуть грубоватое лицо, смягченное еле заметными веснушками. Смотрю на Гили и понимаю: то, что я заметила давно на ее фотографии – абсолютная естественность, простота, почти переходящая в грубость, – на самом деле подводится под одно понятие, одно слово (точнее, три) – уверенность в себе. То, чего у меня никогда не будет.
– Мишка! – говорит папа, бесцеремонно перебивая поток моих мыслей. – Мишка, нам надо сказать тебе одну вещь, очень важную вещь! – И умоляюще на меня смотрит, а я не могу понять, почему в присутствии Гили он вдруг перешел на русский.
Но Гили, хоть и не знает русского, очевидно, поняла, что сказал папа, она бросает:
– Зээв, это не срочно, успеется.
– Нет, – говорит папа, – нет! Я полгода не видел Мишку, не знаю, когда мы увидимся еще, и мне не терпится все рассказать. Я хочу начать с чистого листа, чтобы между нами не было секретов и чтобы… чтобы мы тоже были в каком-то смысле семьей… Если Мишка, конечно, простила меня, но я надеюсь, ее приезд означает именно это…
О боже, думаю, какой ужас! Исповедальной речи папы и «прямого разговора» я тоже не предвидела. Разве папа забыл о моем условии? Темы для беседы выбираю я! Но меня знобит, у меня точно температура, и у меня нет сил на войну с папой, банально нет сил. Поэтому я молчу.
Зато Гили говорит:
– Зээв, ты слишком много разговариваешь.
И папа замолкает посреди фразы. Гили смотрит на меня, и улыбается, и пожимает плечами, как бы говоря: «Ну что с него взять? Он же большой ребенок!» Меня одновременно душит злость (ведь мама никогда бы не посмела сказать такое папе) и распирает восхищение (есть человек, который смеет так с папой говорить). И, чтобы понравиться Гили, чтобы показать, что у меня все отлично, что я спокойна и даже могу шутить, спрашиваю:
– Какая у тебя новость, пап? Ты замочил декана и садишься в тюрьму? – И что-то ноет внутри, оттого что я наконец сказала это слово – «папа», и я специально не смотрю на Гили, хотя краем глаза вижу ее улыбку, но папа не улыбается, для него этот момент очень серьезен, слишком серьезен.
И тут слышу голос Гили, она очень просто и мягко говорит:
– У тебя будет брат, Мишель. В начале лета у тебя родится брат. – Молниеносно перевожу взгляд на нее, на ее живот. Гили улыбается: – По мне еще не видно. Но если хочешь, можешь потрогать.
