Сейчас шесть утра, я стою у окна и всматриваюсь в туман, который завладел нашей улицей. В апреле очень редко бывает туман: слишком тепло. Это один из последних весенних туманов. Спасительный туман, потому что он проглотил дома и деревья, мусорные баки и уличных кошек, все то, что так привычно и так невыносимо теперь. Милосердный туман, покрывающий все, на что больно смотреть, позволяющий представить, что и меня больше нет в этом мире или, точнее, мира больше нет, что, по сути, то же самое. Сейчас шесть утра, а я в верхней одежде. Уже оделась? Нет. Еще не ложилась. В эти каникулы я еще ни разу не ложилась спать. Засыпала, конечно (в автобусах, на диване, на полу, на скамейке, один раз даже стоя), но спать не ложилась. Мое замутненное, сонное сознание меня вполне устраивает, не хочу никакой трезвости, никакой ясности. А сейчас туман за окном соответствует туману в голове, смягчает контуры предметов, которые расплываются перед моими слипающимися глазами. Мне так плохо, что почти хорошо. А как будет дальше – и знать не хочу! Но понятно, что так продолжаться не может. Впереди еще неделя каникул, так можно сойти с ума… Да, сегодня вторник – последний день праздника
Рони умерла, и я страшно боюсь, что могу забыть об этом. По собственному малодушию, по природной рассеянности, просто потому что жизнь продолжается и невозможно постоянно помнить о грустном, о том, что болит, и в конце концов раны затягиваются, и время лечит, и прочие заученные банальности, которые непременно будет разжевывать нам после каникул школьный психолог. Только я не согласна: помнить нужно, помнить необходимо, именно каждую минуту, постоянно, напоминать себе – жестко, жестоко, не давая спуску. Это единственное, что можешь сделать, когда твоя лучшая подруга добровольно покинула этот мир, а ты не смогла ее спасти и – еще хуже – даже не знала, что ей было плохо. Поэтому чуть что – если мне нравится вкус еды или я улыбаюсь чьей-то шутке, – я сразу спохватываюсь, вонзаю себе ногти в руку – так, чтобы было больно до крика, – и говорю себе: «Ты что, забыла, сволочь! Рони больше нет, Рони умерла, Рони похоронили, Рони в земле, Рони не может съесть пирожное, Рони не видит эту весну…»
Рони умерла, и только вчера закончились семь дней траура. Все эти дни, как принято по традиции, к родителям Рони приходили люди, знакомые и друзья, ели легкое угощение, говорили о Рони, вспоминали ее. Приходили и наши одноклассники, некоторые даже не один раз. Все, кроме меня. Я не пришла ни разу: после похорон не могла их видеть, семью Рони. Вначале мне было стыдно: я ничего не подозревала и не предотвратила это, а потом – потому что узнала правду. А сегодня, как раз когда
Какая-то часть меня до сих пор не верит, что Рони умерла (хоть я и напоминаю себе об этом с постоянным и жестоким упорством). Никогда не забуду, как нам сообщили. Шел второй урок, английский, и я время от времени тревожно смотрела на пустой стул Рони, ведь она почти никогда не болеет и уж тем более не опаздывает, а если бы их семья планировала куда-нибудь поехать, Рони бы мне сказала, хотя ее родителям не свойственно спонтанно уезжать в середине недели, они всё планируют как минимум за полгода. Я волновалась, у меня было нехорошее предчувствие. Но нехорошее предчувствие у меня бывает часто: с тех пор как папа ушел, а мама заболела, я постоянно боюсь плохих новостей и чуть что представляю всякие ужасы, могу даже порыдать – настолько глубоко погружаюсь в собственную фантазию. Зато потом приятно, когда катастрофа отменяется, а я вроде порепетировала, подготовилась на всякий случай… Но оказалось, приготовиться к катастрофе невозможно. Поначалу я, как обычно, ожидала, что все рассосется, все как-нибудь объяснится и мы потом вместе с Рони посмеемся над моими параноидальными тревогами. Только в этот раз я была права: предчувствие оправдалось…
